За кормой танка слышались рвотные спазмы. Бойцов, вскрывших люки бронированной техники, ещё выворачивало от чудовищного зловония. Политрук, а затем и комбат, спрыгнули с машины и подошли к стоявшему неподалеку отцу Гермогену.

— Признаю, батюшка, был неправ, — развел руками Семёнов, — если бы сам не увидел, ни за что бы не поверил…

— Блаженны не видевшие, но верящие, — степенно ответил священник и отвесил ответный полупоклон. — Но таких всегда было немного. Так что, ничего страшного.

— Но все же, разрешите пожать вам руку… так поднять людей в атаку, да еще и это все… — Комбат указал на обезвреженные танки.

— Господа благодари, товарищ комбат! — обронил отец Гермоген. — Так вас теперь не смущает присутствие в батальоне какого-то попа?

— Главное он наш — советский боевой поп… э-э-э, священник-капеллан, — с чувством произнес старший политрук. — А остальные, идеологическое вопросы, мы как-нибудь утрясем. Пойдемте что ли? Там бойцы хотели вас поблагодарить. Если бы не вы, батюшка, раздавила бы нас эта немчура поганая.

— Убитых много? — скорбно поинтересовался отец Гермоген. — Павших бойцов отпеть надобно…

— Какие убитые? — округлил глаза Семенов — Несколько пустяшных ранений и все! Даже не знаю, как вас и благодарить?

— Ну, коли так — спасённые жизни и есть лучшая благодарность, — степенно ответил монах.

И вся троица не сговариваясь пошла к расположению советских войск. Проходя мимо одного из окопов, они услышали голос веселого балагура:

— У меня, значится, боезапас особый закончился, я трехлинейку свою за спину забросил, и лопатку сапёрную хвать. Гадом думаю буду, если эту падлу мертвячью сейчас на кусочки не порублю!

Бойцы при виде начальства подтянулись, намеревались вскочить, отдавая честь, но Крутов жестом велел продолжать. Селиванов же, проморгавший командование, прислонившись к брустверу спиной, горячась, продолжал свой рассказ:

— Так я того, видел на машине нашего батюшки крест этакий, с расходящимися стрелочками вверх и вниз, да и подумал. Ежель он эту харю мертвую сдерживает, то ить и мне не лишним будет на черенке его изобразить, вот и нацарапал. А оно вон какая убойная штука то оказалась! Я ему по шее, значит, лопаткой хрясь, так и срубил башку тухлому упырю!

— Горазд ты, Никола, языком трепать! — Бойцы весело засмеялись, и даже вечно задумчивый отец Гермоген скупо улыбнулся.

— Ты лопатку-то свою покажи, воин — неожиданно сказал он.

Селиванов, услышав за спиной его сухой голос, резко вскочил, поправил пилотку и принялся суетно застегивать пуговицы на гимнастерке.

— Так я же это… товарищи… командиры… — смущенно за оправдывался он, углядев за спиной батюшки комбата и замполита. — Ни капли и не соврал!

— Так и я ничего худого не сказал, — открыто улыбнулся священник, протягивая руку. — Дай лопатку посмотреть-то.

Селиванов растеряно захлопал глазами, поднял вонзенную в дно окопа саперную лопатку с отполированным до зеркального блеска от частого использования черенком и протянул священнику. Тот принял это смертельное орудие, внимательно его изучил и вынул из складок рясы острый металлический стилус, которым ранее совершал начертания при освящении.

Отец Гермоген осмотрелся по сторонам. Бойцы, понятливо переглянулись и быстро подали ему пустой деревянный ящик из-под снарядов. Священник сел и, положив лопатку на колени, склонился над ней. После чего одобрительно кивнул:

— Все верно начертал, отрок! Умело, видна сноровка. Ты сам-то, кто будешь по ремеслу?

— Так столяром был до войны, — развел руками смущенный Селиванов, — дело нехитрое, знакомое.

— Ишь ты — улыбнулся в бороду капеллан — Это хорошо. Спаситель наш Иисус Христос плотником был, вот и подсобил тебе в этом богоугодном деле. Неплохо было бы вот здесь и здесь Его имя начертать. Вот так… — Он быстренько черкнул по обе стороны от креста старославянские буквы «IНЦI». — Что обозначает — Иисус Назорей Царь Иудейский'[1].

— Так это, батюшка… — еще больше смущаясь, произнёс Селиванов. — Мы, советские люди, вроде как против царей…

— Что значит, «вроде как», боец Селиванов? — нахмурил брови старший политрук. — Ты что же, сомневаешься в победе революции?

— Никак нет, товарищ старший политрук! — вытянулся в струнку красноармеец. — Просто…

— Не путайте, братия, земных царей с царями небесными! — пришел на помощь Селиванову священник. — Это значит, что Христос побеждает! Даже смерть побеждает! А нам победа сейчас как воздух нужна!

— Так то, Селиванов, понял? И смотри у меня! — И Крутов погрозил бойцу кулаком.

— Так это, я ж для победы, товарищи… — облегчённо выдохнул боец. — Как следует сейчас сделаю, и себе, да и другим…

— А вот хорошая идея, Селиванов. Если спецбоеприпас кончается, то лопатка она завсегда… в рукопашной пригодится! Так что давай, раз работает придумка твоя. И с батюшкой советоваться не забывай.

Крутов, до этого молча наблюдавший, одобрительно хмыкнул и повернулся к священнику:

— Что, отец Гермоген, признайся, сам не ожидал, что сапёрная лопатка в «освящённые» попадёт?

Отец Гермоген внимательно, будто взвешивая что-то, посмотрел на комбата, потом на замполита, и наконец его взгляд упал на всё ещё смущённого Селиванова.

— Не «в освящённые», товарищ комбат, — поправил он мягко, но твёрдо. — А в оружие правого дела. Солдат осенил себя крестом, а затем нанёс этот священный символ перед смертельной схваткой… Пусть и на черенке, но он не колдовской поганой силе доверился, а Вере своей, исконно русской! И она ему сил в бою придала. А когда грудь на грудь и глаза в глаза на врага идёшь, даже такая малость может исход битвы в нашу пользу решить. А победа, сам знаете, товарищи командиры, нам как воздух нужна.

Старший политрук, до этого момента хмурившийся, слегка разгладил брови. Логика попа была железной: боевой порыв, уверенность в победе — всё это укладывалось в рамки «политики партии». Пусть и со странным, почти мистическим оттенком.

— Ладно, — покачал головой замполит. — Идея, конечно, спорная… Но раз работает — грех не воспользоваться. Но и помнить главное надо: не в крестах сила, а в крепких руках и в горячем сердце того, кто за землю нашу бьётся.

— В душе бессмертной и вере, что дело наше правое! — добавил отец Гермоген.

— Ясно, Селиванов?

— Так точно, товарищ старший политрук! — Боец вытянулся, уже без тени смущения.

Через час почти у каждого бойца на черенке сапёрной лопатки, а у кого-то и на прикладах винтовок и автоматов красовался аккуратно выведенный стилусом или ножом знак — крест с расходящимися стрелочками и загадочными старославянскими буквами по бокам. И пусть не все до конца понимали его древний смысл, но все знали — это знак Победы. Не мистический талисман, а железное напутствие, выкованное из веры, гнева и непоколебимой уверенности в своём праведном деле.

А вечером, когда на позиции пришло затишье, отец Гермоген, обходя окопы, видел, как бойцы уже сами, без всякого приказа, учили новичков выводить эти буквы, приговаривая: «Чтобы бить фрица крепче, да чтобы удача не отвернулась».

И священник, глядя на это, лишь тихо улыбался в свою седую бороду. Жатва была страшной, но семя упало в добрую почву. Сам того не ведая, простой столяр Селиванов выстругал не просто метку на дереве — он дал измученным людям простой и ясный символ, в котором странным, невозможным образом сошлись и вера отцов, и ярость солдат, и надежда на чудо в кромешном аду войны. А это уже и было самым настоящим маленьким чудом.

[1] Иисус был назван «Царём Иудейским» из-за его претензий на мессианское происхождение, что, с точки зрения римской власти, было политическим обвинением в мятеже. Эта надпись была написана на кресте, чтобы обозначить его преступление перед римским императором Понтием Пилатом, который и приказал её написать. Иисус называл себя Царём, но имел в виду небесное, а не земное царство, что привело к обвинению в соперничестве с императором. «Назорей» означает, что он жил в Назарете, и поэтому получил это прозвище.