Вот только отец Евлампий едва передвигал ноги, буквально повиснув на своих спутниках. А если учесть, что размер Черномора и старика существенно разнился, то эти двое тащили священника как-то боком. А учитывая вес монаха, то и вовсе непонятно, как у них это получалось.

А батюшка уже не светился. Да и вообще он как-то весь посерел, а под его глазами залегли черные круги. Я бросился к ним на выручку, машинально отметив, что перстень на его руке тоже пуст, и не источает даже капли Божественной Благодати — священник использовал все свои силы. Без остатка. Подбежав, я подставил плечо, сменив карлика.

— Всё вышло, ведьмак… Всё вышло… — едва слышно просипел инквизитор, повиснув на мне всем своим немалым весом.

— Что вышло, святой отец? — Я незаметно кастанул целительское заклинание и попытался «пропихнуть» его в истощенное тело священника.

Но не тут-то было, мой безотказный конструкт как будто ветром смело. Он рассыпался, едва соприкоснувшись с телом отца Евлампия. Оно оказалось настолько пропитано Благодатью, что едва само не излучало Божественную силу.

И тут до меня дошло, каким образом в миру появлялись чудотворные мощи разнообразных святых, источающие Благодать, и творящие настоящие Чудеса. Те, кто всю жизнь работает с потоком энергии, волей-неволей пропитывается ей настолько, что сам начинает «фонить». Батюшке до этого еще далеко, но, чувствую, что после смерти и его нетленные мощи станут объектом поклонения верующих.

Но сейчас мне было не до этого — мысли промелькнули, я их не забыл, но задвинул в дальний уголок сознания, чтобы не мешали. Обдумаю позже. А вот священнику я теперь помочь ничем не могу — его физическое тело не принимает моей проклятой силы, оформленной в виде печати.

Так что надежда остаётся только на одно — что он здоровый мужик и сумеет сам выкарабкаться. И ведь его состояние чем-то похоже на «лихорадку Сен-Жермена», только «передозировка» наступила от Божественной силы. По всей видимости не может обычный простак выдержать такую нагрузку. А батюшка явно прыгнул выше головы.

— Я их вывел из-под удара… — прошелестел монах, а его голова повисла на расслабленной шее. Ему даже её удерживать не хватало сил. — Переместил… подальше отсюда… — продолжал шептать он словно в бреду.

Ох, нихрена же себе! Я даже представить не мог, как ему удалось справиться с этим невыполнимым заданием. Ведь это надо как-то найти и отфильтровать целую кучу народу, а потом еще и скопом перенести её куда-то… подальше…

Но уточнять я не стал, да и батюшка не в силах был на это ответить. Его глаза закатились, и он окончательно потерял сознание. Мы со стариком аккуратно положили его на землю неподалеку от выжженной в камне сигиллы, подсунув под голову скатанный в рулон мундир пленного эсэсовца.

— Приглядывай за ним, дед! — попросил я старика. — Сейчас нарисуем фрицам козью морду, и эвакуируемся всем отрядом!

Да-да, отрядом! И никак иначе! Несмотря на все недостатки я считал нашу группу настоящим боевым отрядом, действующим в тылу врага. Пока мы возились со священником, на улице основательно стемнело.

— Можно начинать, Месер? — спросила ведьма, вооружившись каким-то жутко старинным медным ножом, полностью покрытым зеленой патиной.

— Начинай! — Дал я отмашку, после чего Глория сноровисто перерезала глотку пленённому эсэсовцу.

[1] Схимник, или схимонах, — это монах, принявший высшую степень монашества, называемую схимой. Схима предписывает затвор и соблюдение строгих правил, связанных с аскетическим образом жизни.

Ловкости старой ведьме было не занимать, и темная густая струя из перерезанного горла оросила запыленный камень, нагретый заходящим солнцем. Тугой поток крови хлынул ровно туда, куда и должен был — в специальный желоб, выжженный колдуньей прямо в каменном валуне. Глория держала за шиворот на весу вяло трепыхающееся тело эсэсовца, не испытывая при этом никакого напряжения, словно чёртов ублюдок ничего не весил.

Но я-то знал, что это не так — грёбаный фашист был весомым «кабанчиком», и не всякий крепкий мужик удержал бы такой груз на одной руке. Но Глория была трёхсотлетней ведьмой шестого чина, а физические кондиции одарённых подобного ранга не идут ни в какое сравнение с обычными простаками, будь они хоть олимпийскими чемпионами, хоть чемпионами мира.

Губы ведьмы почти беззвучно шевелились (но я со своими способностями прекрасно слышал каждое слово), начитывая неизвестное мне вербальное заклинание. Мне пока делать было нечего, и я с интересом наблюдал за её волшбой. Словесная магия, не использующая печати, меня весьма привлекала. Но в веде, доставшейся мне по наследству от Степаниды, такой волшбы практически не было.

Похоже, что Афанасий Никитин специализировался именно на магических конструктах и формулах, требующих визуального начертания. Пускай, даже и мысленного. Основой его магического наследия были сложные сочетания рун, знаков и всевозможных геометрических фигур.

А в той волшбе, которую сейчас демонстрировала Глория (и я видел это в магическом зрении), никакой «геометрии» не было в принципе. Здесь особую роль играли сами слова и их темпоритм, а также какой-то древний и неизвестный мне (а вот первому всаднику Чуме хорошо знакомый) древний язык.

Согласно доступной мне памяти первого всадника, ведьма использовала какой-то весьма искаженный вариант «Енохианского языка»[1] — единого праязыка, существовавшего еще до вавилонского столпотворения[2]. Причём, он был искажен намеренно князьями ада, и «заточен» именно для использования в колдовских обрядах.

А вообще я поставил себе мысленную зарубочку — поточнее разобраться с языками, при помощи которых можно создавать сильные заклинания. Ведь недаром же первая строка «Нового завета» гласит: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог».

Слово! Вот где истинное Чудо! Вот где истинная Магия! Ведь именно с помощью этого самого начального Слова осознал себя сам Создатель. И не только осознал, но еще и отождествил — «и Слово было Бог». Может быть, я чего-то и недопонимаю, но именно такая интерпретация мне отчего-то мнится.

И вообще Слово, а после и сам Изначальный язык, на котором говорил Творец со своими ангелами, а позже и с первыми людьми — сильнейшая штука, которая должна была проникать в самую суть вещей. И это будет куда посильнее банальной магии! В религиозных текстах, в частности в исламе, утверждается, что Бог научил Адама именам всех вещей.

В Библии же, в книге Бытия, также описывается, как Бог приводил к Адаму животных и птиц, чтобы тот дал им имена. И Адам давал имена всему живому, что он видел. А это могло означать только одно, что Адам получил знания не только о названиях и классификации всего сущего, но и должен был проникнуть в саму его суть. И выходит так, что с помощью Изначальной речи можно изменять эту самую суть, буквально превращая одно в другое.

Вся проблема в том, что Изначального языка на сегодняшний день не знал никто. Ну, если не считать самого Творца, ангелов или демонов, которые не спешили делиться своими секретами с людьми. В последний раз этот язык использовался во времена Еноха[3] (поэтому и назван енохианским), а после Всемирного потопа был «утерян», либо банально забыт.

Даже первый всадник Апокалипсиса, запертый у меня в башке, не знал Изначального языка. Он в совершенстве владел множеством его производных, диалектов и эрративов[4], применяемых магами и прочими «дивными существами» для создания определённых заклинаний. Но самого «Ангельского языка» он не знал, что для меня показалось весьма странным. Ведь я считал его одной из Высших Сил, стоящей чуть ли не на одной ступеньке с Божьими вестниками.

В своём недавнем прошлом, а ныне — будущем, я нет-нет, да почитывал ради досужего интереса разные статейки в Интернете о «всяком-разном необычном». Что поделать, наша человеческая тяга ко всему непознанному порой бывает весьма велика. Вот и меня она не минула. Не до фанатизма, как у отдельных личностей, но порой накрывало приступами досужего любопытства.