Копыта моего скакуна гулко и одиноко отдавались в неестественной тишине Красной площади, раскатываясь эхом по замаскированному сердцу столицы. Передо мной представал совсем иной Кремль, не тот парадный и сияющий символ страны Советов, что можно было увидеть на открытках. Это была суровая крепость, переодетая в маскировочную форму и готовая к смертельной схватке.

Зубцы знаменитых стен, эти узнаваемые во всем мире «ласточкины хвосты», были частично скрыты за наспех сколоченными деревянными конструкциями и натянутым поверх них брезентом, искажавшими его уникальный силуэт. Вся территория Кремля и прилегающее пространство были задрапированы под призрачное подобие обычной городской застройки — на брусчатку были нанесены краской линии фальшивых улиц и стояли бутафорские многоэтажные дома, нарисованные на гигантских полотнищах. Даже рубиновые звезды на башнях, эти гордые символы советской власти, были укутаны плотной мешковиной, чтобы их свет не служил маяком для вражеских бомбардировщиков.

Но Кремль не просто прятался — он всегда был готов дать сдачи. На стенах и башнях, в проемах между маскировочными щитами, зияли жерла зенитных орудий. Рядом, укрывшись от пронизывающего ветра, замерли расчеты у пулеметных гнезд. Их напряженные взгляды были устремлены в осеннее небо, готовые в любую секунду встретить огнем стальных гостей. От их дыхания поднимался в морозный воздух пар, смешиваясь с запахом машинного масла и холодного металла.

Мавзолей Ленина, эта гранитная твердыня у стен Кремля, словно испарился. На его месте возвышался неуклюжий, грубо сколоченный двухэтажный дом с нарисованными окнами и фальшивой крышей. Та же участь постигла и величественное здание ГУМа — его длинные остекленные галереи исчезли за громадными маскировочными сетями и полотнищами, имитирующими ряды обычных жилых домов.

Мой конь фыркнул, и струйка пара, вырвавшаяся из его ноздрей, уплыла в сторону замаскированного Мавзолея. Люди в шинелях, зенитчики и пешие патрули, замирали на своих постах, провожая меня онемевшими от непонимания взглядами, отказывались верить в то, что они видят. Их мир и без того уже сошел с ума, и мое появление стало последней каплей, переполнившей чашу их реальности.

Третья попытка меня остановить была самой масштабной. Полуторка с установленным на кузове крупнокалиберным пулеметом и группа бойцов с винтовками, занявших позиции за мешками с песком, и несколько сотрудников НКВД, решили тормознуть меня у самой кремлёвской стены.

— Насрать, кто это — человек, мертвяк или, вообще, черт из ада! Остановить любой ценой! — услышал я чей-то сдавленный приказ.

Пулеметная очередь прострочила воздух, но пули, долетев до меня, вели себя так же, как и та, первая — они замирали буквально в каких-то сантиметрах от моего тела, и падали к копытам моего коня. Зенитные расчеты на стенах, взяв на мушку мою фигуру, тоже решили попотчевать меня свинцом. Но и их попытки принести мне какой-либо вред, закончились ничем.

Один из командиров пулемётного заслона, человек с решительным лицом, приказал бросить гранату. Солдат метнул лимонку, она описал дугу, но, не долетев до меня, также застыла в полете, а после мягко опустилась на снег, так и не взорвавшись.

Когда белый конь подошёл к Спасской башне, часовые уже знали — стрелять бесполезно. Они стояли, стиснув оружие, но бормотали что-то под нос, похоже, что молитву. Но на меня молитвы не действовали — бывшая ведьмовская сущность, точно так же, как и дар Матери Змеихи больше не работали — Всадники были одной из Высших Сил, не нуждающихся в подобных костылях. Их миссия была выше человеческого понимания, а их воля — закон для реальности.

Белый конь без малейшего усилия шагнул вперед. Массивные, окованные сталью ворота Спасской башни, которые должны были стать непреодолимой преградой для любого смертного, не смогли ему помешать. Они не распахнулись и не сломались — мы прошли насквозь, оставив за спиной онемевших часовых, всматривавшихся в неповреждённое полотно ворот.

Внутри кремлёвских стен из-под брезентовых тентов, имитировавших крыши несуществующих домов, тускло поблескивали стволы зенитных орудий. Никто уже не пытался остановить меня здесь — все видели, как я беспрепятственно прошёл сквозь ворота. А как бороться с Высшими Силами, они не знали.

Копыта моего коня ступили на Соборную площадь, где, стоя на ступенях лестницы одного из храмов, замерла одинокая фигура. Это был пожилой священник в поношенной рясе, седую бороду которого трепал ледяной ветер. В его дрожащих руках была большая старая икона в закопчённом окладе, изображающая Спасителя.

Он стоял как скала, его глаза, полные нечеловеческой решимости и смертельного ужаса, были прикованы ко мне. Видимо, это была последняя, отчаянная попытка меня остановить — обратиться к силе, которую большевики годами пытались искоренить.

Белый Конь не сбавил шага, его копыта мерно стучали по брусчатке, и этот звук эхом отзывался в гробовой тишине. Священник, видя, что я не останавливаюсь, поднял икону высоко над головой и начал читать. Его голос, сначала тихий и прерывистый, набрал силу, зазвучал чисто и громко, разрезая морозный воздух словами древней молитвы.

От древнего образа стало исходить сияние. Тёплый живой золотистый свет, не слепящий, а ласковый, но при этом невероятно мощный. Это была сама Божественная Благодать, физическое проявление веры и святости, способное обратить в пепел любое исчадие ада и сокрушить самую тёмную магию.

Сияние хлынуло волной, затапливая весь двор. Оно омывало стены, зенитные орудия, лица солдат, выглядывавших из-за укрытий. Люди невольно падали на колени, чувствуя необъяснимый покой и умиротворение, которых не знали годами. Свет докатился до меня и обволок меня с головой.

Но на этот раз ничего не произошло. Свет не обжёг меня, не отбросил, не заставил замедлить шаг. Он был подобен летнему ветерку, не более. Я был вне его власти. Вне категорий добра и зла, святости и греха, какими их понимают люди. Я был как проявление природы, неумолимым и непреложным, как ураган или восходящее солнце.

Сияние стало гаснуть, иконный лик померк. Конь прошёл буквально в двух шагах от священника. Я видел его лицо: сначала озарённое верой, потом искажённое недоумением, затем — леденящим ужасом озарения. Его дрожащие руки опустились, икона едва не выпала из его ослабевших пальцев.

Он всё понял. Понял, что перед ним не демон, не призрак и не колдун. Он увидел венец на моей голове и лук, притороченный к седлу.

— Всадник… — прошептал он, и голос его прервался, словно в горле священника встал ком. — Первый…

Но яуже проехал мимо — его прозрение ничего не меняло. Я двигался дальше, оставляя за спиной Соборную площадь и человека, который на мгновение прикоснулся к истине, чтобы тут же содрогнуться от её ужасающего смысла. Да, Всадники, несущие Апокалипсис на копытах своих коней, уже здесь.

Мой конь, словно ведомый незримой нитью, двинулся через двор к знакомому зданию Сената. У его подъезда, как и полагалось, стояла усиленная охрана — несколько человек в форме НКВД. Их начальник, мужчина с каменным лицом и умными, острыми глазами, сделал шаг вперед.

Он не поднял оружия. Ему уже доложили по внутренней связи, чем закончились все предыдущие попытки. Но и не отреагировать на моё появление он не мог. Долг превыше всего — и он требовал меня остановить.

— Стоять! — начал он, но его голос дрогнул. — Спешиться…

Но мой конь не остановился. Он продолжил движение, и по мере его приближения к зданию Сената, охрана оказалась отброшена назад невидимой силой, прижавшей их к стенам здания, лишив возможности не только действовать, но и говорить. Они могли только смотреть. Я решил не тратить зря ни их, ни своё время. Зачем нам лишний шум? Его уже и без того хватило с лихвой.

Я спешился и, хлопнув своего росинанта по крупу, заставил его раствориться в воздухе. Двери передо мной распахнулись сами, пропуская меня внутрь Сената. Там царила та же напряженная атмосфера. Секретари и сотрудники аппарата старались не попадаться мне на пути. А если и попадались, то застывали в маске изумления и страха.