В моих глаза она не разглядела любимого человека. Она увидела Всадника, облаченного в такие милые и знакомые ей черты. Она увидела бездну в моих глазах и отражение иного, чужеродного сознания в моем взгляде. Из ее груди вырвался не крик, а тихий стон, полный такой вселенской скорби, что даже холодные камни храма, казалось, заплакали от горя.

Похоже, что и её вера в чудо столкнулась с чудовищной реальностью. Она стояла, не в силах пошевелиться, парализованная ужасом от понимания, что того, кого она любила, больше нет в этом теле. Мы молча смотрели друг на друга — она, воплощение самой жизни, несущая в себе ее продолжение, и я, воплощение ее конца.

И в этой молчаливой встрече взглядов была вся трагедия мира: любовь, оказавшаяся сильнее смерти, и смерть, на мгновение вспомнившая, что такое любовь. Я отступил на шаг, пока еще не понимая, что со мной происходит, а только чувствуя, что внутри меня, в той глубине, где должно было быть лишь ледяное сознание Первого Всадника, что-то дрогнуло.

Этот тихий стон, этот безмолвный ужас в ее глазах — он пробился сквозь мою броню и достиг того самого места, где под толщей пепла все еще тлели остатки Романа Перовского. Где хранилась память о ее смехе, о тепле ее руки на моей щеке, о тех вечерах, когда мы мечтали о будущем.

'Нет! — пророкотал во мне голос Всадника. — Это слабость! Это тлен! Это та самая человеческая немощь, обреченная на уничтожение!

Но это были уже не просто слова. Это была борьба. Внутренняя битва титанических масштабов, невидимая и беззвучная для внешнего мира. Моя сущность, моя новая природа, восставала против этого всплеска. Она стремилась раздавить его, растворить в себе, как всегда делала с любым проявлением чего-то личного, чего-то живого.

Я чувствовал, как моя воля, та самая, что легко изменяла реальность, обрушивается на эту искру, пытаясь ее затушить. Но слезы женщины жгли меня изнутри. Ее любовь, чистая и сильная, жгла еще сильнее. И этот парадокс — любовь к тому, кого больше нет — стал тем самым клином, что вновь расколол меня надвое.

Воспоминания не приходили потоком. Они вгрызались. Обрывками. Кусочками. Ее улыбка утром. Ее серые, всегда теплые глаза. Как она злилась, когда я засиживался в лаборатории. Как пела тихо, готовя ужин. Как сказала мне о ребенке, и в ее голосе был такой восторженный страх и такая бесконечная нежность.

Каждое воспоминание било в меня острой иглой. Каждый образ — раскаленным железом. Они прожигали насквозь холодную оболочку Всадника, причиняя уже «мне-ему» невыносимую, чудовищную боль. Боль едва не потерянной любви. Боль даже осознания того, что я мог потерять

'Перестань. Одумайся. Ты можешь повелевать самой Вечностью! — долбил голос в моей голове, но он с каждым мгновением звучал глуше, прерывистее.

Зачем мне вечность, если рядом со мной не будет её? Я смотрел на ее живот. На жизнь, которая росла внутри моей женщины. И понимал, что именно она и была единственным смыслом, который я когда-либо искал в своей жизни и нашел.

Всадник отступал. Его бесконечная мощь таяла перед конечным, хрупким, самым мощным чудом — чудом любви. И тогда я сделал шаг вперёд. Не тяжелый и мерный, каким входил сюда, будучи совершенно другим существом, а легкий, скользящий и свободный. Своды храма неожиданно перестали давить, а сияние Благодати померкло, оставив лишь пламя обычных свечей.

— Глаша… — прошептал я её имя.

И голос, прозвучавший из моих уст, был настолько тихим, хриплым и надломленным, что я сам его не узнал. Но я точно знал, что в этот самый миг Руслан Перовский, товарищ Чума, любящий муж, друг и человек, который звучит гордо, наконец вернулся из небытия. Надолго ли, навсегда ли — я не знал. Но против настоящей Любви не выстояла даже вся мощь Первого Всадника.

Она замерла, еще не веря. Ее широко раскрытые глаза изучали мое лицо, выискивая в нем хоть крупицу обмана, хоть намек на ту чудовищную личину, что была здесь мгновением раньше. Ее рука, все еще инстинктивно лежавшая на животе, медленно, будто против воли, дрожа, поднялась и потянулась ко мне. С вопросом и робкой надеждой.

И я сделал еще один шаг. Всего один. Раздававшийся гулко под сводами храма. Но на этот раз это был шаг человека. Я опустился перед ней на колени и склонил голову. Мое движение было неуклюжим, медленным, будто я заново учился управлять своим телом. Я наклонился к ее животу, к той жизни, что билась под сердцем моей Глаши. И коснулся его лбом.

И моя грешная душа взорвалась чувствами, которые я не испытывал с момента слияния с Всадником. Они затопили меня полностью, смывая последние остатки нечеловеческой сущности, всё ещё продолжающей цепляться за меня. Они обожгли меня живительным огнем, возвращая всё, что было утеряно. Это было больно, мучительно и прекрасно.

И тогда ее пальцы коснулись моих волос. Сначала осторожно, почти невесомо, будто боясь спугнуть.

— Рома… — Её голос сорвался на шепот, хриплый от слез. — Это… действительно ты?

Я не смог ответить. Я лишь поднял на нее лицо. И она увидела в моих глазах всё. Весь пройденный ужас. Всю борьбу. И всю ту любовь, что оказалась сильнее даже Высших Сил.

Она медленно опустилась рядом со мной на колени, не отпуская моей головы, прижимая мое лицо к своему плечу. Ее тело сотрясали беззвучные рыдания, а ее слезы текли по моей шее, обжигая кожу. Мы долго сидели так, обнимая друг друга среди свечей и ликов святых, двое любящих сердец, нашедших друг друга даже на краю Апокалипсиса. И впервые за долгое время я опять чувствовал стремительный, горячий и прекрасный бег времени. Нашего с ней времени, которое теперь у нас не сможет никто отнять.

Мы поднялись с холодного каменного пола, поддерживая друг друга. Ее рука в моей была маленькой, хрупкой, но именно она вела меня теперь, а не я ее. Я был ее тенью, ее защитой, ее мужем. Мы вышли из храма. Ночь встретила нас не зловещей мглой, а тихим, белым снегом, медленно падающим на землю, словно очищая её от скверны.

И тут же, из-за белой пелены, возникли тени. Не враждебные, а знакомые до боли фигуры, которых я узнаю даже по силуэтам. Первым к нам бросился Ваня Чумаков. Он, казалось, не шёл, а летел по снегу, и прежде чем я успел что-то сказать, он схватил меня в медвежьи объятия, сжимая с такой силой, что захрустели кости. Он словно чувствовал на расстоянии, что я — не Всадник. Я — это опять просто я, товарищ Чума…

— Командир! Ромка! — Его голос сорвался на высокую, но счастливую ноту. Он отстранился от меня, держа меня за плечи, и его простодушное лицо расплылось в самой дурацкой и прекрасной улыбке, которую я когда-либо видел. — Я знал! Чёрт возьми! Знал, что ты так просто не сдашься! Ромка, черт, — он вновь сжал меня в объятиях, — как же я счастлив, что это ты!

Я лишь кивнул, похлопывая его по спине, но мой взгляд уже был прикован к остальным — к тем, кто не побоялся выступить единым фронтом против самого Всадника Апокалипсиса. Они не знали, получится ли у них что-нибудь, или они умрут, но они решили бороться за мою душу до последнего.

Ближе всех ко мне оказался профессор Трефилов. Я встретился глазами с его острым, умным взглядом за стеклами очков. И мне показалось, что его глаза были влажными. Бажен Вячеславович спокойно стоял, не кидался навстречу, но его тонкие губы дрожали в едва заметной, но самой искренней улыбке, которую я когда-либо видел. Он молча поднял руку в знакомом приветственном жесте, и в этом жесте было всё: и радость, и облегчение, и гордость за меня.

Отец Евлампий — мой давний бородатый соратник, с которым мы когда-то стояли по разные стороны «добра» и «зла». Но оказалось, что и «добро» может быть боевым и с огромными кулаками, а «зло» нести свет и стоять за справедливость. Я вгляделся в его уставшее лицо, обезображенное новым уродливым шрамом — оно сияло неземным светом. Того и гляди, разродится батюшка потоком Божественной Благодати. Монах перекрестил меня дрожащей от холода и волнения рукой.