— Предположим, это сработает. — Голос Чумакова прозвучал громче, чем нужно в ночной тишине. — И мы выведем из строя всю их магическую защиту одним ударом. А что потом? Левин ведь не дурак. У него наверняка есть для такого случая что-то еще. Что-то, что не зависит от этих амулетов и прочих артефактов.

Я уставился в темный потолок, где тени от стропил складывались в причудливые узоры.

— Ты прав, Вань. У него обязательно должен оказаться какой-то козырь в рукаве.

— И что мы предпримем, даже не понимая, чем он может нам ответить?

— Значит, нам нужно быть быстрее. Мы должны нанести удар, пока он и его охранники оправляются от шока и пытаются понять, что произошло. Мы входим, находим этого гада и ликвидируем его.

— И всё это за какие-то считанные минуты? — мрачно спросил Ваня. — Ведь если противник опомнится, нас попросту разорвут на части.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Ваня был прав. План был похож на азартную игру, где мы ставили на кон всё, надеясь лишь на скорость и внезапность.

— Значит, нужно сделать так, чтобы эти минуты были на нашей стороне, — проговорил я, стараясь ухватить какую-то мысль, не дающую мне покоя. — Аварийный режим! — воскликнул я, не понимая, как мог об этом забыть. — Ускоренное время! Мы ведь именно с этого в своё время начинали.

— Точно! — услышал я в темноте. — Вот только я не знаю, сумею ли войти сейчас в это состояние? — произнёс Чумаков. — Ведь я уже не ведьмак, и сила у меня сейчас другая — Светлая…

— Ты можешь. Не сомневайся в себе! — сказал я, больше убеждая его, чем веря в это сам. Вся магия и «темная», и «светлая», происходит из одного источника — «Огня Творения»…

— Да, я знаю — это «Искра». — Ваня тяжело вздохнул в темноте. Слышно было, как скрипнули пружины его кровати. — Ладно. Допустим, я смогу… Но завтра утром надо обязательно попробовать и синхронизироваться для совместных действий.

— Обязательно попробуем. А сейчас спи, боец! — произнёс я. — Это приказ!

И на этот раз Ваня послушался. Скоро его дыхание стало глубоким и ровным. А я ещё долго лежал в темноте, слушая как за окном воет ветер, гоняя по островерхой крыше колючий снег. Я закрыл глаза, пытаясь заставить себя уснуть, но сон не шёл. Тревожные мысли, словно стая назойливых ос, жужжали в голове. План казался таким хрупким, таким ненадёжным. Слишком много переменных. Слишком многое могло пойти не так.

«Скрип».

Я замер, превратившись в слух. Это не Ваня. Он уже спал. Звук был отчётливый, но тихий, доносящийся откуда-то снизу. Словно кто-то очень осторожно шагнул на ту самую скрипучую ступеньку лестницы на второй этаж. Медленно, стараясь не дышать, я приподнялся на локте.

В комнате царила кромешная тьма, но силуэт Вани на соседней кровати был неподвижен. Я уставился в черноту дверного проёма, пытаясь что-то разглядеть. Сердце отозвалось глухими, тяжёлыми ударами в висках. Марта? Шульц? Нет, они бы не стали так подкрадываться.

Ещё один тихий скрип, уже в самой комнате. И на самой грани слышимости тяжёлое, сдавленное дыхание. По коже поползли мурашки. Он, кто бы это ни был, подошёл совсем близко. Я чувствовал его «холод». Не просто морозный воздух, идущий от окна, а густой, маслянистый холод чужой магии. Он стелился по полу, окутывал кровати, просачивался даже под одеяло.

Рядом с кроватью материализовалась высокая худая и горбатая тень с огромными ручищами. Безобразное лицо с огромным ртом, забитым острыми зубищами в несколько рядов. Глаза, вернее глаз, сверкнул холодным фосфорическим светом и впился в моё лицо. В воздухе повеяло настоящей жутью. Но как же я по ней соскучился!

— Братишка! — облегченно выдохнул я. — Как же я рад тебя видеть!

[1] Weißkrauttopf (нем. «горшок/блюдо из белокочанной капусты») — это немецкое название блюда, которое в русском языке часто переводят как «солянка», представляющее собой тушеную белокочанную капусту, часто с добавлением различных видов мяса (например, колбас, бекона) и иногда картофеля.

[2] Немцы в ВОВ носили на груди горжеты — металлические пластины на цепи, которые были рудиментом рыцарских доспехов, но в Третьем Рейхе служили отличительным знаком прежде всего для полевой жандармерии (военной полиции) и других служб, чтобы обозначать себя как представителей власти, иногда их называли «цепными псами». На горжетах были эмблемы и надпись «Feldgendarmerie» (готическим шрифтом), и их носили, когда чувствовали себя в безопасности, чтобы не выделяться для противника.

Да-да, это был именно он — братишка Лихорук, злой дух, мой верный боевой товарищ и побратим, о котором я даже не вспоминал в последнее время, пока был Первым Всадником. Чудовищное лицо духа сложилось в некое подобие улыбки, обнажая игольчато-острые зубы. Единственный глаз медленно моргнул, и холодок, исходящий от духа, стал чуть мягче, почти ласковым. Мне даже показалось, что в лунном свете я увидел слезинку, блеснувшую в этом глазу.

— Мне жаль, дружище… прости, я… я совсем о тебе забыл, — пробормотал я, чувствуя внезапный приступ стыда. — Это слияние со Всадником… оно… оно вытеснило из памяти так много важного…

Из горла Лихорука вырвался шелестящий звук, похожий на шипение змеи (это и неудивительно, если вспомнить, кто его мамаша — Великая Мать Змеиха), пробивающийся сквозь стиснутые зубы. Мне потребовалась секунда, чтобы осознать, что это — его радостный смех.

— Не-е-ет, п-п-пратиш-ш-шка Ш-шума, Лих-х-хорук не ф-ф-ф оп-пи-и-де, — просипел он тихо. — Лих-х-хорук ду-у-мал, что на-а-ф-ф-фс-с-сехда теп-пя п-п-потерял п-пратиш-шку. П-пото-о-му ш-ш-што тот с-с-стал друх-х-хим. Ш-ш-шуш-шим с-с-соф-фс-с-сем.

Сердце сжалось от этих слов. Я резко спустил ноги с кровати, подошёл к нему и, преодолевая ледяное жжение его ауры, сжал его в крепких объятиях.

— Я вернулся, братишка. Хорошо, что ты меня нашёл. Ты нужен мне, как никогда.

— Лих-х-хорук ф-фсех-хда рад п-помош-шь п-ппратиш-ш-шке Ш-шуме! — Его единственный глаз вновь сверкнул слезинкой, словно в подтверждение этих слов. — Хо-о-ф-ф-фори, что с-с-сделать, и он с-с-сделает.

Мысль, которая раньше лишь тлела на задворках сознания, вспыхнула вдруг яркой искрой. Магия Лихорука губительна для живых. Для Вани. Для Марты. Для Шульца. С этим было нужно срочно что-то делать.

— Мне нужны обереги, братишка. Чтобы твоё присутствие не влияло на моих друзей. Ты же помнишь, из чего я их делал в прошлый раз?

Лихорук издал одобрительный булькающий звук и кивнул, его огромная голова качнулась на тонкой шее, как маятник.

— Лих-х-хорук п-помнит. Лих-х-хорук мош-шет ф-фс-сё доп-пыть!

Я быстро перечислил ингредиенты, которые когда-то использовал для таких целей. Не успел я закончить, как Лихорук бесшумно растворился в темноте, став частью теней у стены. Я замер, прислушиваясь. Ни скрипа, ни шагов — лишь лёгкое движение холодного воздуха.

Некоторое время спустя он так же бесшумно материализовался снова. Его огромная ладонь, больше моей головы, была полна собранного добра: пучки сухих трав и птичьих перьев, кусочки коры, горсть чёрной сажи и несколько серебряных монет, и еще кучи всякого добра. Откуда он всё это взял за считанные мгновения, я предпочёл не думать.

Не теряя ни секунды, я принялся за работу. Я работал судорожно, торопливо, словно от этого зависела не просто наша способность действовать завтра, а сама наша жизнь. Я связал травы крепкой нитью, вплетая перья и кусочки коры, нашептывая старые заклинания защиты, те самые, что когда-то передала мне старуха-ведьма вместе со своей Ведой.

Пальцы дрожали от спешки и нахлынувших воспоминаний. Лихорук сидел на корточках в углу, неподвижный, как тёмный идол, и наблюдал за мной своим фосфоресцирующим глазом. Его холодная аура колыхалась вокруг него, но теперь она упиралась в создаваемые мной барьеры, не в силах прорваться дальше.

Я делал один оберег за другим. Для Вани — самый сильный, с серебряной монетой в центре, завёрнутой в бересту. Для Марты — более изящный, с пучком полыни и вороньим пером. Для Шульца — простой, но крепкий, с дубовой корой и железным гвоздём.