Поэтому я убрал подальше свой зачарованный ножичек — я уже понял, что при его применении энергии мне достается куда больше, чем от обычного оружия. Поэтому использовать я буду самый обычный клинок, которым кстати тоже у фрицев разжился.

Можно, было, конечно, задействовать братишку Лихорука, но и мне и с него тоже доля силы капнет. И, как бы не большая, чем при простом устранении — это смотря каким образом он будет супостатов изводить. Если с особой жестокостью — точно переполнится мой резерв.

Есть правда одна небольшая надежда, что с ростом ведовского чина поступать энергии от устранения врагов будет всё меньше и меньше. Об этом мне и Глафира в своё время говорила, и кое-какие мысли на этот счёт я в лете основателя встречал.

Но четкого определения и градации поступления сил в резерв ведьмака после определенных злодейств, не существовало в принципе. А ведь насколько бы легче стало «работать»?

Думается мне, что каких-то два дохлых фрица-мотоциклиста после устранения целой танковой дивизии особой роли и не сыграют. Но рисковать я всё равно не хотел. Поэтому будем резать, будем бить без применения магии и задействования помощника-злыдня. Авось пронесёт! И по возвращении надо обязательно озаботиться проблемой определения количества имеющихся сил и объёма резерва с точностью «до муллиметра». Но и это подождет — главное, вытащить деда!

В общем, прятаться в кукурузе я не стал, а просто продолжил, не спеша, идти по пыльной дороге в сторону деревни, куда, по всей видимости направлялись и мотоциклисты. Тарахтение движка приближалось, а я даже не думал оборачиваться — все было прекрасно «видно» в магическом «спектре» (смотреть при этом глазами или поворачиваться лицом было совсем не обязательно), только чуть-чуть отошел на самую обочину, чтобы меня случайно не сбили чёртовы утырки. С них станется — ведь за людей они нас не считали. Нечто среднее между скотиной и человеком. Недочеловек. Унтерменш.

Мотоцикл вылетел из-за поворота — дорога в этом месте петляла, и я оказался в прямой видимости оккупантов, несущихся на всех парах. Они тоже меня заметили, я понял это по изменившимся цветам их «гнилых» аур. И «гнилой» — это, отнюдь, не художественное приукрашивание, а реальное состояние духовных оболочек фрицев.

Я заметил такую особенность еще во время моего предыдущего противостояния с немцами. Ауры буквально каждого солдата или офицера были сплошь покрыты черными «гнойниками» язв, разъедающими оболочку за оболочкой. И чем больше мерзостей они творили, тем скорее их души разъедали эти язвы.

Теперь я понимал, отчего так радовалась старая ведьма — бабка Акулины, когда мы закопали двух убитых мною ублюдков-полицаев. Ведь это — идеальные кандидаты на отправку прямиком в ад, способные кормить своей духовной энергией, истекающей через эти «червоточины» демонических тварей, подобных мертвой ведьме. Ведь наши с нею души полностью черны.

Я услышал, как фрицы сбросили скорость — упали обороты движка, и реветь он стал потише. Мотоцикл пронесся мимо меня, обдав клубами пыли с головы до ног. А затем резко затормозил, пойдя юзом и перегородив дорогу. Из коляски выскочит упитанный типок в мотоциклетных очках и, направив на меня «шмайсер», гавкнул по-немецки:

— Stehen bleiben! Wer bist du? Partisanen?[1]

Я остановился и спокойно поднял пуки над головой, не произнеся ни одного слова. Но гребанному фрицу это не понравилось, и он повторил еще раз, но уже на ломанном русском, как будто и раньше это было непонятно. Партизан и по-русски и по-немецки одинаково звучит.

— Кто ты йест? Партизан?

После каждого произнесенного слова немец тыкал в мою сторону стволом автомата, как будто собирался выстрелить. Но, не добившись от меня никакой реакции, он сопроводил это действие еще и словами:

— Не молчайт! Стреляйт буду! Пиф-паф!

Пока немец пытался меня разговорить таким вот неприятным образом, я запустил в строну мотоциклиста активированную печать «доппеля», и сейчас наблюдал, как она «ввинчивается» в его тело. До того, как я порешу этих ублюдков (ведь оставлять в живых я никого не собирался), мне нужно было собрать информацию для обращения.

Но в применении печати «доппельгангера» имелся один существенный нюанс — скопировать сведения она могла лишь с живого человека. Было бы желательно, чтобы он еще и здоровым был, чтобы не маяться двойником какой-нибудь мерзкой болячкой. Но здесь уж как повезет. Да и не навсегда это — до кандидатуры получше.

Ладно, пока печать сканирует водителя, разберусь с упитанным ублюдком, продолжающим тыкать в меня стволом автомата.

[1] Стоять! Кто такой? Партизан? (нем.)

Толстяк-фриц стоял и пыжился, теребя пальцем гашетку «шмайсера», явно наслаждаясь своим преимуществом. По выражению его откормленной хари было хорошо заметно, что меня он совершенно не опасается. Ну, скажите, что сможет сделать вооруженному автоматом гаду, да еще и не одному, абсолютно безоружный человек? Да ничего, если он обычный и неподготовленный к таким ситуациям советский гражданин.

А этот ушлепок и рад стараться, показательно надувая щеки от осознания собственной безнаказанности. Скольких таких же безоружных людей он уже успел убить? Судя по его кривой маньячной ухмылке — весьма и весьма немало! Моё ведьмачье чутьё подсказывало, что стоявшему передо мной фрицу этот процесс — убийства беззащитной жертвы, приносит настоящее, просто-таки маниакальное удовольствие.

Ну, ничего, сейчас я сотру с твоей рожи эту наглую гадкую ухмылочку!

— Was erlaubst du dir, Hundesohn? — неожиданно рявкнул я по-немецки. — Aufstehen! Stillgestanden!

[Что ты себе позволяешь, сукин сын? Встать! Смирно!]

У немца-толстяка в звании обер-ефрейтора даже челюсть отвалилась, настолько мощно я разорвал ему всяческие шаблоны. Ведь произношение у меня идеальное! Я свободно могу общаться на нескольких немецких диалектах, и ни одна сволочь не заподозрит, что они мне не родные.

А поскольку мой уверенный командный тон и чистое произношение берлинского диалекта, словно бы наделили меня офицерской должностью, то у ефрейтора сработал условный рефлекс, намертво вбитый ему в мозг — команды вышестоящего начальства надо неукоснительно исполнять. Что он и проделал по привычке — приняв стойку смирно.

— Was glotzest du? — Я прошелся гневным взглядом и по водителю-шутце, который молча хлопал глазами, видимо тоже «потерявшись» от моего невиданного напора. — Bananen in deinen Ohren, Dussel?

[А ты чего вылупился? Бананы в ушах, болван?]

— Какие бананы? — опешил от такого заявления немец.

— Которые ты, идиот, с утра из ушей не вынул! — Продолжая глумиться, сурово распекал я фрицев, пока те не опомнились и не начали хоть немного соображать.

На самом же деле я просто тянул время, пока печать «двойника» не закончит свою работу. Хотя, толстяка, что стоял рядом со мной, можно уже было пускать «в утиль». К тому же после чтения его мерзких эмоций, мне как никогда хотелось его побыстрее заземлить. Ведь у этого утырка руки были натурально по локоть в крови.

— Ты кто такой? — Первым включил свои мозги обер-ефрейтор.

Ну, что ж, пора заканчивать этот балаган.

— Я ужас, летящий на крыльях ночи! — зловеще произнёс я фразу из известного мультфильма[1], отчего-то в этот момент всплывшую в моей голове. — Я — Чёрный плащ!

— Кто? Чёрный плащ? — Выпучился на меня фриц — его куцые мозги опять засбоили от фразы, совершенно нестандартной для такой ситуации.

— Чёрный плащ, — подтвердил я, уже привычно сплетая заклинание морока, буквально пару часов назад испробованное в присутствии деда Маркея.

Свою полезность печать уже доказала, поэтому я не стал придумывать ничего нового, а просто картинно щелкнул в воздухе пальцами, мгновенно исчезая из поля зрения фрицев. Раз, и нет меня. Ну, это для них я исчез. А на самом-то деле я остался на том же самом месте, просто мозг нацистов под действием морока перестал меня воспринимать.