Он поднял на нас глаза. Взгляд его, тяжелый и пронизывающий, скользнул по профессору и Ване, а затем остановился на мне. Воцарилась тишина, которую нарушало лишь наше дыхание.

— Здравия желаем, товарищ Сталин! — синхронно рявкнули мы с Ваней.

— Здравствуйте Иосиф Виссарионович! — радушно поздоровался с вождем профессор Трефилов.

Сталин медленно поднялся из-за стола и сделал несколько шагов мне навстречу, судорожно сжав в левой руке свою знаменитую трубку.

— Получилось… — тихо произнес он. — Вижу, что вэрнулся… чэловеком…

Вождь внимательно изучал мое лицо, будто пытаясь найти в нем черты того, кем я был прежде. Я выдержал этот пристальный взгляд, чувствуя, как внутри меня борются две сущности: древняя, безжалостная сила Всадника и хрупкое человеческое «я». Хотя, насчет хрупкости этого «я» я бы поспорил.

— Получилось у него, товарищ Сталин! — воскликнул, не выдержав Ваня. — Это он, точно он, Иосиф Виссарионович — наш товарищ Чума! — И столько было радости в его голосе, что у меня невольно навернулись слёзы.

Вождь медленно кивнул, не сводя с меня глаз. А затем вдруг порывисто меня обнял. Меня обнял человек, которого боялись и боготворили миллионы, который держал в руках судьбы целых народов. В его объятиях не было ничего показного — он действительно был рад моему возвращению, как обычный, но безмерно уставший человек, несущий на своих плечах всю тяжесть мира, стоящего на краю пропасти.

— Я рад за тэбя, товарищ Чума… — произнёс он тихо. — Настоящего мужчину нэ сломать никаким Всадникам Апокалипсиса!

Вождь отпустил меня и отступил на шаг, все так же пристально глядя глаза в глаза. Затем он вернулся к столу, взял спички и раскурил свою трубку, которую держал в руке, не зажигая.

— Присаживайтэсь, товарищи, — произнёс он, принимаясь прохаживаться по кабинету, неторопливо попыхивая трубкой.

— Иосиф Виссарионович, — начал я, когда все расселись, и Ваня с профессором замерли в ожидании, — мы пришли с предупреждением. Враг не дремлет. Тот, кого мы называем Смертью, дал знак, что Война и Голод уже начали свои игры на стороне фашистов.

Сталин остановился у окна, развернувшись к нам лицом, а за его спиной лежала заснеженная, но не сломленная Москва. Дым от трубки медленно поднимался к потолку.

— Сами Всадники не могут напасть открыто, — продолжил я, — их сила в ином. Они действуют чужими руками, питаясь страхом, ненавистью и отчаянием, которые сеют. Они вливают свою ядовитую энергию в тех, кто и так готов убивать и разрушать. А самым главным их орудием становятся не просто солдаты, а те, кто обладает иными знаниями…

— Я догадываюсь, о ком вы хотите сказать, товарищи, — произнёс Иосиф Виссарионович, — что их главной целью станет тот, кто уже много лет служит темным силам рейха. Маг, стоящий за многими их ритуалами и экспериментами. Бригадефюрер СС Карл Мария Вилигут.

— Да, — подтвердил я, — именно через него они смогут преумножить своё могущество и усилить влияние на реальность, приближая Конец Света.

Сталин понимающе кивнул. Его лицо было невозмутимым, но глаза горели холодным огнем понимания.

— Вилигут, — произнес он так, будто пробуя на вкус это имя. — За свои заслуги перед фюрером он уже поднялся до обергруппенфюрера СС. Это его стараниями, и стараниями его ученика — штандартенфюрера СС Левина, нацисты получили возможность управлять мертвецами.

Он медленно прошелся обратно к столу, его взгляд стал еще более сосредоточенным.

— Что будэм с этим дэлать, товарищи?

А мы уже действуем, Иосиф Виссарионович, — вступил в разговор профессор Трефилов, поправляя пенсне. — На основе моих расчётов и показаний прибора, который мы окрестили «сейсмографом Апокалипсиса», мы можем предсказывать всплески их активности. Следующий ожидается в районе Ленинградского фронта. Голод и Война найдут благодатную почву в блокадном городе.

Сталин тяжело опустился в кресло, его пальцы снова сжали трубку.

— Ленинград… — произнес он, и в его голосе впервые прозвучала усталость, смешанная с железной решимостью. — Голод — их оружие. Но они забывают, с кем имеют дело. Русского человека голодом не взять. Не вышло у них это в девятнадцатом году, не выйдет и сейчас.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде я увидел не только вождя, но и стратега, готового сражаться на любом поле боя, даже на том, что невидим простому глазу.

— Товарищ Чума, а что ви на всё это скажэте? Как нам победить эти сущности?

Во мне снова столкнулись две природы. Древняя, холодная ипостась Всадника тут же откликнулась на вопрос вождя. У него было, чем укротить войну — право карать неповиновение в их четверке осталось за ним. Только для этого нужно было вновь им стать.

— Есть способ, Иосиф Виссарионович, — голос мой прозвучал глухо, но я не имел права скрывать от моих соратников и друзей подобные сведения. — Я могу их остановить. Ведь пока еще я — Первый. Право карать неповиновение среди Всадников осталось за мной. Но для этого… мне нужно снова стать одним из них.

Воцарилась тягостная тишина. Даже Ваня перестал дышать. Профессор Трефилов замер, держась за пенсне дрожащей рукой.

Сталин медленно поднялся из-за кресла. Его лицо было каменной маской, но в глазах бушевала буря.

— Нэт! — прозвучал категоричный отказ. Даже нэ думай — этот вариант мы нэ рассматриваем.

— Но Иосиф Виссарионович! — не выдержал я. — Это единственный верный шанс! Они не посмеют ослушаться своего Предводителя! Я смогу их контролировать, смогу…

— Сможешь ли? — перебил он меня, и его голос стал ледяным. — Ты только что вэрнулся… Я видэл, кем ты был до этого… я видэл эту… пустоту в твоих глазах. Первый Всадник — это уже не ты, а нечто иное. Мы нэ можем так рисковать! Нэт, товарищ Чума!

Он подошел ко мне вплотную, и его знаменитый пристальный взгляд снова пробуравил меня насквозь.

— Я только что обрел своего верного товарища. Я нэ отдам его обратно этим тварям. Это приказ! Понятно?

— Так точно, товарищ Сталин, — тихо ответил я, и древняя сущность внутри меня с негодованием отступила и вновь затихла где-то в уголке моего сознания.

Вождь кивнул, и его взгляд смягчился.

— Хорошо. Ми будэм искать другой путь… А Смерть? — неожиданно спросил он. — Он ведь не с ними? Зачем бы ему тогда предупреждать нас?

Во мне снова зашевелилась нечеловеческая часть меня, но я её легко подавил. Похоже, наше противостояние и моя дальнейшая победа лишила Первого Всадника большей части его сил.

— Смерть… не на их стороне. Он вне сторон — пытается поддержать хоть какой-то баланс, который сейчас нарушен. Но без Первого Всадника он их сдержать не сумеет. А вот если Первенство в этой четверке перейдёт к Войне… Концу Света точно быть!

Сталин глубокомысленно выпустил клуб дыма из трубки, обдумывая сказанное мною.

— А ми можэм на нэго рассчитывать в нашем противостоянии с Войной и Голодом? — спросил он наконец.

— Смерть… — теперь уже задумался я. — Он всегда был особым случаем, — начал я, тщательно подбирая слова. — Он не стремится к разрушениям и страданиям, как Голод или Война. Он — наоборот, стремится их облегчить, даруя вечный покой. Смерть — конечная точка существования живых биологических организмов, необходимый порядок.

Я бросил взгляд на Иосифа Виссарионовича, и на своих верных соратников — все слушали меня внимательнейшим образом, стараясь ничего не упустить. Ведь откровения того, кто сам побывал в шкуре Всадника — дорогого стоят. Такой исповеди не услышь нигде и никогда.

— Но сейчас баланс нарушен, — продолжил я. — Бесконечные и неконтролируемые смерти, порождаемые Войной и Голодом, — это совсем не то, к чему стремится Смерть. Это извращение самой его сути. Он предупредил нас потому, что этот раскол угрожает существованию всего сущего, включая его самого. Если Война и Голод поглотят мир, Смерти просто не останется работы. Всё превратится в бессмысленную, вечную агонию.

Сталин глубоко затянулся, а затем медленно выпустил дым к потолку, который расплылся там сизым облаком.