— Значит, у нас есть нэобычный союзник. Или, по крайнэй мерэ, ситуативный попутчик, — уточнил он. — Это можно как-то использовать.

— Можно, — согласился я. — Я глубоко сомневаюсь, что он будет сражаться за нас. Но он может… «уравновесить чаши», не более того. Главная битва ляжет на наши плечи.

Профессор Трефилов поднял подрагивающую руку.

— Иосиф Виссарионович, товарищи, если позволите…

Сталин молча кивнул:

— Говоритэ, Бажэн Вячеславович.

— Для начала нам нужно противопоставить их энергии нечто равное по силе, но обратное по сути. Не отчаяние, а надежда. Не страх, а ярость. Не покорность, — Трефилов посмотрел на меня поверх пенсне, — а жертвенность. Силу духа, товарищи. Неосязаемую, но реальную. Это ослабит их в момент наивысшей активности и даст нам шанс нанести ответный удар. Но для этого нужен «фокус», некий… «символ», который и соберет эту энергию.

Все взгляды снова обратились ко мне.

— Нужен тот, — тихо сказал я, — кто сможет принять эту энергию и направить её. Как громоотвод.

— И выдержать это, — добавил Сталин, и в его глазах мелькнуло непростое понимание. Он снова видел наперед. — Это должен быть кто-то один. Самый сильный… Самый стойкий…

Он посмотрел на меня, и в его взгляде уже не было приказа. Было тяжелое, выстраданное решение главнокомандующего, отправляющего своего солдата на верную гибель.

— Товарищ Чума… Сможешь ли ты выдержать это наше оружие, если оно будет создано? Сможешь ли… ты… стать этим щитом?

— Так точно, товарищ Сталин! Я готов! Только это оружие еще придётся разработать и создать. А у нас, боюсь, на это банально может не хватить времени.

Мой ответ повис в воздухе, тяжелый и безвозвратный, как надгробная плита. В нем не было бравады, лишь холодная констатация фактов.

— Однако у меня есть иное предложение, Иосиф Виссарионович, — голос мой прозвучал твёрдо. — Пока профессор Трефилов работает над нашим «щитом», мы можем нанести упреждающий удар. Голод и Война не могут действовать самостоятельно. Их сила здесь, в нашем мире, зависит от «проводников» — тех, кто сознательно отворяет им дверь, не понимая, что и сам находится под ударом.

Я сделал паузу, давая словам улечься.

— В берлинских оккультных кругах рейха всего лишь два ключевых игрока: Вилигут и Левин. Если они и будут действовать, то только через этих деятелей. Без них связь станет неустойчивой, сила Всадников ослабнет, и у нас появится драгоценное время.

Сталин пристально смотрел на меня, его пальцы неподвижно замерли на трубке.

— Ты предлагаешь устранить их? — медленно проговорил он, и в его глазах зажегся холодный, расчётливый огонь.

— Именно так, товарищ Сталин. Лишите рейх его колдунов — и вы лишите Войну и Голод их главных жрецов. Мы подорвём их операционную базу. Это не победа, но это переведёт дуэт в пассивную фазу, что даст нам необходимую передышку.

— И каким образом ты собираешься это сделать? — спросил Иосиф Виссарионович, и в его тоне сквозило не сомнение, а потребность оценить все риски операции.

— Забросьте меня в Берлин. Прямо в логово зверя. Я смогу найти их, пока они этого не ждут. И я смогу… решить этот вопрос. Раз и навсегда.

В кабинете повисла гробовая тишина. Профессор Трефилов побледнел, а Ваня смотрел на меня с ужасом и восхищением. С его точки зрения это был безумный план. Самоубийственная миссия. Но в глазах Сталина я видел иное — стратега, видящего не безумие, но потенциал. Ход, который никто не ожидает. Он медленно кивнул, дым от его трубки снова пополз к потолку.

— Рискованно, товарищ Чума… Очэнь рискованно. Но… нэ лишено логики, — произнёс он наконец. — И очэнь по-совэтски. Бить врага надо на его территории. Проработай детали с товарищем Берией. Очэнь тщательно проработай! Одна ошибка, товарищ Чума, и это будет твоя последняя… ошибка.

— Так точно, товарищ Сталин. Ошибок не будет, — ответил я, и древняя сущность внутри меня, холодная и безжалостная, впервые за вечер одобрительно шевелилась.

Предстояла охота на тех, кто так или иначе нарушил его планы и попытался выйти из-под контроля. Такого Первый Всадник не прощал никому. И, даже находясь практически в положении пленника в моей голове (хотя, если честно признаться, я уже не мог четко отделить, где кончается моё «я» и начинается его «я»), он был готов договариваться и иди на компромиссы. И я это четко уловил.

В этом стремлении мы могли стать союзниками. Временными, шаткими, но союзниками. И его желание поквитаться с теми, кто посмел пойти ему наперекор, совпадало с моим желанием спасти свой народ. Это был бы странный, чудовищный симбиоз, но он бы сработал. Я должен был этого добиться. И я это сделаю!

Сталин внимательно наблюдал за мной, и я видел, как его взгляд скользит по моему лицу, будто пытаясь прочесть, что было скрыто под маской моей невозмутимости. Он словно чувствовал произошедшую во мне перемену, произошедшую в этот момент.

— Хорошо, — наконец произнёс вождь, нарушая тишину. — Товарищ Берия получит всэ нэобходимые указания. У вас есть трое суток на прэдварительную подготовку опэрации. Докладывать лично мне. Ежедневно. Опэрация будэт носить кодовое наимэнование… — Иосиф Виссарионович на мгновение задумался. — «Погост», — наконец выдал он, лукаво усмехнувшись в усы. — Давайте, товарищи, ужэ закопаем, наконэц, всэх наших врагов!

— Так точно, товарищ Сталин! Обязательно закопаем! — ответил я.

— Тогда, нэ буду вас большэ задэрживать, товарищи. Дэл у нас много.

Выходя из кабинета, я ощущал между лопаток тяжелый взгляд Вождя. Он сделал свою ставку на операцию, которая граничила с безумием. И на человека, в котором смешалось такое, что сам чёрт ногу сломит: и силы древних божеств, и сознание Первого Всадника.

Мы двинулись всей командой по длинному коридору, и с каждым шагом меня одолевали сомнения. Справлюсь ли я? Берлин… Третий рейх… Это была не просто вражеская столица. Это был новый центр силы, средоточие Тьмы, довлеющее над нашим миром и притягивающее всех, кто жаждал им обладать, либо разрушить.

И там, в самом его сердце, грёбаные колдуны Вилигут и Левин дергали за ниточки, сами не понимая, каких монстров они привлекли. Но скоро, очень скоро мы встретимся. И они узнают, каково это — превратиться из хищников в жертву. И их смерть уже шла за ними по пятам. Моими размеренными шагами.

Отойдя подальше от кабинета вождя, профессор Трефилов, наконец, выдохнул и повернулся ко мне.

— Роман, вы сошли с ума! Берлин… Это же чистое самоубийство! Если у тебя ничего не выйдет и тебя возьмут… — Он с ужасом посмотрел мне в глаза. — Ты же понимаешь, что они с тобой сделают?

— Я прекрасно понимаю, на что иду, Бажен Вячеславович. — Но иного выхода, как нам сдержать фрицев, заручившихся поддержкой Всадников, у меня нет.

Трефилов лишь бессильно махнул рукой.

— Рома, возьми меня с собой, — неожиданно произнёс Ваня, — я тебя подстрахую. Я ведь теперь необычный простак — вломим фрицам так, что мало не покажется

Я положил руку на его плечо:

— Спасибо, друг! Я буду обязательно иметь это ввиду, — максимально уклончиво ответил я, поскольку соблазн взять Чумакова помощником у меня был.

Попутно мы решили заглянуть в «резиденцию», выделенную Патриархии в Кремле. В коридорах было немноголюдно, но везде царила какая-то особая суета, словно перед решающим сражением. Дверь в кабинет, куда меня привел Ваня, была приоткрыта. Из-за нее доносился тихий, но властный голос Владыки Сергия:

— … а потому освящение необходимо начать с самых крупных заводов и фабрик. Голод находит лазейку именно там, где усталость и лишения ощущаются сильнее всего. Он сеет слабость среди рабочих, подрывает тыл вернее любой диверсии! А Ленинград — он там сейчас чувствует себя полновластным хозяином.

Мы вошли. Владыко и отец Евлампий стояли над картой Москвы, усеянной цветными флажками. Увидев нас, патриарх прервался и оглядел меня мудрыми пронзительными глазами.

— Роман, — тихо произнес Владыка, и в его голосе было нечто такое, что заставило даже Трефилова замереть на пороге. — Подойди, сын мой.