Но я остановил себя. А вдруг стирание — это тоже форма призыва? Или знак окончательного разрыва, который будет расценен как оскорбление? Сейчас нельзя было делать ни одного лишнего движения, ни одного неверного шага. Мир, и без того балансирующий на краю пропасти, сделал еще один шаг в неизвестность.

Я взял тяжелый фолиант в кожаном переплете и накрыл им пылающие письмена. Пусть, хоть на время они будут скрыты от глаз. Потом подошел к окну. Где-то там, на западе, уже лилась кровь, уже работали мясорубки фронтов, и уже творилось нечто, против чего были бессильны наши пушки и танки. То, с чем мы только что отказались бороться их же оружием.

— Силами? — Слова Белиала эхом отдавались в голове. — Какими силами?

Он был прав в одном — своих «святых» было мало. Ничтожно мало. А ученые только начинали прикасаться к «тонким материям». Но архидемон ошибался в другом. Сила была не в святой воде или молитвах. Она была в этой земле. В ее людях. В их стойкости и вере, которая могла быть и слепой, но оттого не менее прочной. В их ярости против захватчика, посягнувшего на самое дорогое. В их готовности стоять насмерть.

Мы будем бороться своими силами. Не светлыми, не темными — человеческими. Слабыми, неуклюжими, отчаянными. Ценой крови, ценой миллионов жизней. Но своими, не погружаясь в пучины Тьмы. Иначе, чем мы будем лучше фашистов?

Я повернулся от окна и взглядом наткнулся на тяжелый том, под которым таился призыв к Князю Тьмы. Он был нашим запасным выходом. Билетом в ад… Но мы надеялись, что никогда его не используем.

Я и не заметил, как вырубился прямо за столом своего кабинета, прямо головой на том самом фолианте, прикрывающем формулу призыва Белиала. Разбудил меня далекий колокольный перезвон, доносящийся из ближайшей к базе деревни. Решением правительства все церкви были открыты и службы проводились в строгом уставном порядке. Церковь институция консервативная и неповоротливая, долго раскачивается. Но зато уж потом прет, как разогнавшийся каток — хрен остановишь.

Вспомнить, хотя бы, чем кончились некровойны за тела павших советских воинов. Это только поначалу, да с перепугу иерейская братия входила в похоронные команды с пульверизаторами за плечами, окропляя все святой водой. Затем опомнилась, и начала все делать по уставу.

Во всех частях имелись списки павших бойцов, и данные о них тут же передавались ближайшему иерею для отправления заупокойной службы. Не важно, была ли это местная, уцелевшая в лихолетье войны захудалая церквушка, или же войсковой иерей (словечко капелланы так и не прижилось), но результат был явным и стойким.

Даже те солдаты, что были заочно отпеты по именам — ведь Бог не требует фамилий, знает каждого по имени, — более не восставали. Немцы тоже поначалу суетились, но вскоре оставили попытки забирать наших павших бойцов, переключившись на разорение собственных кладбищ. Они свозили к линии фронта набитые тронутыми тлением телами вагоны-рефрижераторы.

Однако и здесь их ждал неприятный и совершенно неожиданный сюрприз. План Патриарха Сергия по освящению истоков рек превзошел все ожидания. Не потребовалось даже проверять уровень освященности воды по всему течению — достаточно было бросить в реку свежепойманного некрота, как тот тут же растворялся в воде без остатка, словно сахар в стакане чая.

И неважно было, где это происходило — у истока или в устье. Новые некроты не могли прийти фрицам на подмогу, если поезда с мертвецами пересекали реки по мостам. Так и стояли потом труповозки с несостоявшимся пополнением, гниющие на станциях, не нужные даже самим фашистам.

Поначалу некромансеры из «Аненербе» пытались перевозить гнилую плоть ближе к фронту, чтобы уже на месте вдыхать в неё нежить. Но тщетно: на тленных телах, едва те пересекали водную преграду, уже лежала печать патриаршего освящения, и они отказывались оживать.

Нацистские колдуны ломали головы, пытаясь создать контр-обряд. Однако благословение Патриарха Сергия было фундаментальным, простым и неотвратимым, как сама смерть. Оно просто возвращало мёртвым дарованный Богом покой, обращая их обратно в прах и плоть, подчинённые законам мироздания, а не проклятой тёмной силе.

Я потянулся, чувствуя, как затекшая шея неприятно хрустнула. Сон был тяжелым, без сновидений, словно меня просто выключили. Я провел ладонью по шершавой странице фолианта, на котором уснул. Формула призыва всё еще горела под книгой, до сих пор пытаясь меня «смутить». Магия Ада — она такая…

Колокольный звон все не умолкал, чистый, наполняющий утро надеждой. Это был не просто звон колоколов — это был отзвук фронта. Тылового, но оттого не менее важного. Пока одни батальоны держат линию обороны из окопов и колючей проволоки, другие — в рясах и с кадилами — держат линию против Тьмы, которую не остановить ни одним пулеметом.

Колокольный звон все не умолкал, чистый, наполняющий утро надеждой. Это был не просто звон колоколов — это был отзвук фронта. Тылового, но оттого не менее важного. Пока одни батальоны держат линию обороны из окопов и колючей проволоки, другие — в рясах и с кадилами — держат линию против Тьмы, которую не остановить ни одним пулеметом.

Я подошел к окну, распахнул его настежь. Холодный утренний воздух, пахнущий дымом и хвоей, ворвался в кабинет, прогоняя сонную хмарь. Где-то там, за лесом, в деревне, шла своя война. Негромкая, без свиста снарядов и воя «катюш», но от этого не менее жестокая. Там сражались молитвой, верой и святой водой против того, что не берет обычная сталь.

Смахнув со лба остатки тяжелого сна, я повернулся к столу. Фолиант по-прежнему лежал на столе, и адская формула призыва архидемона под ним пульсировала тусклым багровым светом, словно живая. Она ждала. Она была терпелива. Она знала, что рано или поздно я снова обращу на нее взгляд.

Магия Ада — она такая… Она шепчет не в уши, а прямо в душу. Она соблазняет не слабостью, а силой. И это самый опасный соблазн. Но мой выбор был сделан. Не сегодня, Белиал. Не сегодня…

Я накинул шинель и вышел из кабинета — работы на сегодня хватало. Если бы я не был ведьмаком, то сходил бы в деревню. Услышать не далёкий звук колоколов, а саму службу. Постоять в толпе людей, чувствуя, как древние святые слова, подхваченные колоколом, выжигают из тебя всю тёмную дрянь.

Но я ведьмак, и это не принесёт мне облегчения и не очистит мою душу от скверны. Но пока звонят колокола, и горят свечи в скромных деревенских церквушках, у Тьмы нет шансов. И это была, отнюдь, не метафора. Эта была страшная реальность этого мира, которая стала такой из-за меня.

Ведь это именно моё появление в 1942-ом году и вмешательство в ход истории породило такую чудовищную альтернативную ветвь на Древе миров. А ведь я хотел только сделать так, чтобы победа досталась нам меньшей кровью. Но благими намерениями, как говорится, вымощена дорога в Ад.

В лаборатории, несмотря на раннее утро, я застал и Ваню, и Бажена Вячеславовича. Ночью, похоже, особо никто не спал, кроме меня. Когда я вошёл в лабораторию, мои товарищи и соратники стояли перед пультом управления машиной, что-то горячо обсуждая. Бажен Вячеславович тыкал пальцем в схему, нарисованную на листке бумаги, а Ваня, скрестив руки, упрямо мотал головой.

— Бажен Вячеславович, да вы просто упёрлись, как баран! — горячился Чумаков, размахивая руками. — Можно попробовать…

— А я утверждаю, что без точных настроек мы рискуем получить неконтролируемый выброс энергии! — профессор стукнул кулаком по столу. — Ты же сам видел, что случилось с беднягой Сергеевым!

— Так Сергееву просто не повезло! — парировал Ваня. — Но мы сейчас о другом!

— Почему о другом? — Трефилов возмущённо развёл руками. — Мы до сих пор так и не выяснили, какие именно параметры сознания влияют на генерацию Благодати! Если мы будем просто тыкать наугад, как в прошлый раз, то снова нарвёмся на непредсказуемый эффект!

— А если не попробуем, то вообще ничего не узнаем! — парировал Ваня. — Вы сами говорили, что машина реагирует на стресс и концентрацию. Значит, надо создать именно эти условия!