Шульц кивнул, всё так же глядя в зеркало.

— И нам, наверное, надо быть теми, кто напомнит им, что они даже не люди, а нелюди. Которым нет места на нашей общей земле.

Ваня мрачно хмыкнул, соглашаясь с разведчиком. Машина снова тронулась, теперь уже медленнее и осторожнее, петляя по лабиринту узких заснеженных улиц. Напряжение в салоне постепенно сменилось тягучей, обжигающей усталостью.

Я почувствовал, как каждая мышца ноет от перенапряжения, а в висках стучит отзвук колоссальной магической нагрузки. Мы ехали дальше, оставляя позади призраков ночи и свои собственные сомнения. Впереди были только мрак и бесконечная война.

Еще минут двадцать Шульц, прикусив губу, водил машину по глухим переулкам, сворачивая то в один проезд, то в другой, пока мы не оказались в знакомом тихом квартале уютных частных домиков.

Шульц, как и при нашей первой встрече, не стал ехать сразу к дому, а заглушил мотор, не доехав сотни метров до него. Он прислушался к тишине и, не обнаружив ничего подозрительного, только тогда медленно подкатил к неприметному двухэтажному дому, почти полностью скрытому в глубине небольшого заснеженного двора.

Мы вышли на улицу. Воздух был холодным, густым и неподвижным, словно мир замер, прислушиваясь к отголоскам нашего боя. Ни ветерка. И снова пошел снег — густой, тяжелый, беззвучно падающий хлопьями, застилающий глаза и быстро покрывающий белой пеленой крышу «Опеля» и наши плечи.

Мы молча закурили, стоя у машины. Табак был крепким и горьким, но он успокаивал взвинченные нервы лучше любого успокаивающего. Дым медленно растворялся в неподвижном, снежном воздухе. Никто никого не торопил, и мы медленно «оттаивали» от напряжения последних часов. Переглянувшись, мы бросили окурки, и Шульц кивком указал на калитку.

В прихожей пахло кислыми щами и свежим хлебом. Шульц жил в Германии уже давно и, похоже, как и его жена пристрастился к блюдам из кислой капусты, так уважаемым истинными швабами, особенно баварцами. Ведь не даром, еще со времен Первой мировой, британцы наградили немцев обидной кличкой «Kraut» от «Sauerkraut» — квашеная капуста, которая являлась одни из основных блюд. Ну, и «Sour German», соответственно — «кислый немец».

Нас уже поджидала фрау Шмидт — жена Шульца, хлопотливая женщина с добрыми, но сейчас полными тревоги глазами. Она тут же принялась суетиться, помогая нам снять промокшие от влажного снега пальто.

— О, Господи, да на вас лица нет! — зашептала она, окидывая нас взглядом, полным материнской заботы. — Идите, идите скорее в кухню, грейтесь. Я сейчас ужин подам. Для вас всё оставила, горяченькое, из печи…

Она повела нас в уютную столовую, где на столе уже дымился чугунок с щами, лежала горка черного хлеба и стоял глиняный кувшин с чем-то, что пахло либо квасом, либо домашним пивом. Этот простой, мирный уют после адского хаоса и метафизического ужаса показался самым дорогим и хрупким даром, который только можно было представить.

Слегка приведя себя в порядок и умывшись, мы молча опустились на деревянные стулья, и горячий пар от щей обжег нам лица. Фрау Шмидт налила нам по кружке темного, густого напитка — оказалось, это действительно домашнее пиво, с легкой горчинкой и послевкусием ржаного хлеба.

— Ешьте, ешьте, вам нужно восстановить силы, — прошептала она, торопливо расставляя на столе миски.

Я взял ложку, и первая же порция горячих щей разлилась по телу живительным теплом. Ваня, обычно неутомимый на еду, сейчас ел медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом. Его руки слегка дрожали, а глаза были пустыми, как у человека, который ещё не до конца вернулся из кромешного ада.

Шульц тоже молчал, лишь изредка бросая на нас взгляды, полные уважения. Его жена то и дело подкладывала нам хлеб и мясо из щей, а потом внезапно поставила на стол большую тарелку с румяными пирожками.

— Фрау Шмидт… — хрипло начал Ваня, но слова застряли у него в горле. — Мы хоть и не голодали, но с едой в это тяжёлое время было сложно.

— Ничего не говорите, — мягко остановила его женщина. — Я вижу, через что вы прошли. Просто поешьте и отдохните…

И мы ели. Молча, неспешно, будто пытаясь проглотить вместе с едой и этот жуткий терпкий осадок от всего, что произошло. А за окном всё так же падал снег — густой, и тяжелый — но здесь, в этой маленькой кухне с тёплой печью, он казался уже не предвестником холода, а чем-то укрывающим, защищающим.

Когда мы закончили и фрау Шмидт унесла посуду, Шульц произнёс:

— Герр Вебер… Я могу спросить, что вы теперь собираетесь делать?

Я вздохнул, откинувшись на спинку стула.

— Пока — отдышаться и восстановить силы. Потом — искать новые следы Левина и Вилигута. А дальше… — Я бросил взгляд на Ваню.

— А дальше — война! — Чумаков резко рубанул рукой воздух. — До победного конца!

Шульц нахмурился.

— Вы же понимаете, что после сегодняшнего… гестапо начнёт рыть землю буквально носом? Они будут искать всех, кто мог быть связан с уничтожением лаборатории Левина. Возможно… даже магическими способами…

— Не волнуйтесь, герр Шульц — на вас таким способом они не выйдут. У нас есть свои способы. А вот мне в ближайшее время нужно будет связаться с «Центром». Вы можете мне устроить сеанс связи?

[1] «Эон» (от греч. — «век, эпоха, вечность») — многозначное понятие, обозначающее длительный период времени (в геологии), божество или духовных сущностей (в мифологии и гностицизме), а также используемое в философии, эсхатологии и в названиях произведений.

Интерлюдия 1

СССР. Подмосковье.

База энергетиков.

После исчезновения разведчиков портал не закрылся. Бажен Вячеславович с изумлением наблюдал, как в опустевшей лаборатории бушует настоящий вихрь из света и энергии, заставляя пространство трещать от напряжения.

Профессор резко отключил питание от агрегата, но и после этого портал не свернулся. И сквозь этот не желающий закрываться проём, с противоположной стороны, шагнули двое. Они вошли в лабораторию — двое крепких ребят с квадратными выпяченными вперед подбородками, с презрительными ухмылками на губах, «золотыми» волосами и нимбами над головой, освещая лабораторию холодным, неземным сиянием.

Их взоры, чистые, острые и безжалостные, как сверкающие алмазы, пронзили перепуганного профессора.

— Пади ниц, смертный, пред Гласом Господним! — громыхнул один из них, расправляя огромные ослепительно-белые крылья за спиной.

Звук его голоса был похож на медный горн, он не столько звучал, сколько пронизывал само сознание, заставляя, как показалось профессору, трепетать саму душу. Второй же пристально смотрел на остановленную машину Трефилова, а его рука нервно сжимала рукоять короткого меча.

Профессор Трефилов застыл, охваченный леденящим ужасом. Он не слышал слов — он чувствовал их, они впечатывались в его разум, как раскалённые клейма, требуя полного, безоговорочного подчинения. Его колени сами по себе подогнулись, и он рухнул на холодный бетонный пол, не в силах поднять взгляд на сияющие фигуры.

Тот, что назвался Гласом Господним, медленно обвёл лабораторию тем пронзительным, лишённым всякой теплоты взглядом. Его глаза, синие-синие, как высокое зимнее небо, отражали не интерес, а холодное презрение ко всему земному и тленному.

— Кто проводник? — вопросил он, и слова его ударили по барабанным перепонкам Трефилова физической болью. — Кто осмелился проложить стезю в обитель Господа нашего?

Второй ангел, не отрываясь, изучал машину профессора. Его пальцы скользнули по панели управления, касаясь кнопок, транзисторов и ламп с выражением безмерного отвращения, словно он трогал падаль или что-то весьма премерзкое.

— Взгляни, Метатрон[1]… — Его голос звучал тише, но, несмотря на всю его глубину и мелодичность, показался Бажену Вячеславовичу столь же бездушным и сухим, словно с ним заговорил оживший вдруг камень или дерево. Да и то, теплоты в их голосах, было бы, наверное, больше. — Творение рук человеческих, использующее Священные силы, кои им неведомы! Но ведь не могут же безглазые слепые черви, копошащиеся в глине, увидеть Небесный Свет?