Метатрон, Глас Господень, сделал шаг в сторону согбенного профессора, стоящего на коленях и громогласно произнёс:

— Встань, тварь дрожащая!

Трефилов, действительно дрожа всем телом, попытался подняться, но его ноги не слушались. Тогда могучий Архангел схватил его за подбородок железной хваткой и заставил поднять голову. Боль была невыносимой, казалось, что Метатрон вот-вот раздавит ему челюсть.

— Имя того, кто совершил это святотатство?

— Что… совершил?.. — с трудом выдавил профессор, его разум уже помутился от невыносимой боли.

Метатрон резко отпустил руку, и Бажен Вячеславович снова рухнул на пол.

— Мне нужно имя осквернителя! — произнёс Глас Божий, и в его голосе впервые прозвучало что-то, отдалённо напоминающее эмоцию — чистейшая, неразбавленная ненависть. — Он посягнул на Небесный Порядок. Он использовал Священную Энергию, данную лишь избранным, для своих низменных целей. Он и его пособники будут найдены и низвергнуты в Ад.

Профессор Трефилов лежал на холодном полу, чувствуя, как путаются мысли, сползая в первобытный инстинкт выживания, но годы научной дисциплины цеплялись за последнюю соломинку — необходимость понять, что хотят от него эти существа. Он не считал «Священную Энергию» чем-то из разряда вон выходящим.

Это же просто физические поля, квантовые флуктуации и прочие естественные величины! Ведь всё в мире можно объяснить и описать научными терминами и формулами. Даже Божественную Благодать, что собственно он и сделал. Его машина работала с фундаментальными силами мироздания, а не с так называемым «божественным промыслом».

— Я… я не понимаю… — хрипло прошептал он, ощущая вкус крови на губах из разбитого носа, который он повредил при падении. — Это аппарат… для пространственных перемещений… создал я… Как и тот, что генерирует Альфа и Омега волны… Благодать по-вашему…

Второй ангел, до сих пор изучавший машину, наконец оторвал от неё взгляд. Его холодные и ледяные, как у замороженной рыбы, глаза остановились на профессоре.

— Этот… прибор… — Он сделал легкое движение рукой в сторону установки, и её корпус вдруг покрылся серебристым инеем, — есть кощунство. Эти смертные дают имена явлениям, которых не постигли, — прозвучал его мелодичный и пустой голос, обращённый к Метатрону. — Они черпают воду из океана ложкой и думают, что поняли его глубину.

Метатрон выпрямился во весь свой исполинский рост. Его крылья, расправленные за спиной, отбрасывали на стены резкие, неестественно чёткие тени, которые словно жили своей собственной жизнью.

— Как твоё имя, святотатец? — Звук его голоса уже не бил по ушам, а ввинчивался прямиком в мозг, выжигая все остальные мысли. — Это ты создал машину и путь в Небеса?

Трефилов зажмурился и стиснул зубы, чтобы случайно не выдать лишнего. Он уже признался этим существам помимо собственной воли, что является создателем машины, генерирующей Благодать. Но вот портал, которым воспользовались эти «небожители», он не создавал.

Неожиданно перед его внутренним взором встал образ товарища Чумы, сосредоточенного, с капельками пота на висках. Такой реальный… Профессор видел, как тот «смотрел» сквозь миры, выстраивая мост в Берлин. Он чувствовал, что выдаёт его, но не мог противиться. Не из страха боли или смерти. А потому что эта сияющая, безжалостная сущность требовала этого — воля Трефилова была попросту сметена, как песчаный замок мощной волной.

— Прости… Рома… — выдохнул профессор, и его сразу же охватила волна жгучего стыда.

Метатрон замер на мгновение, оценивая полученную от учёного информацию.

— Это он! — наконец громыхнул архангел. — Но он не похож на простого смертного — даже от его остаточных эманаций разит древней хтонью. Кто он?

— Че… человек… — чуть слышно прошептал Трефилов, все его попытки сопротивления этому ледяному взору не выдерживали даже мгновения. — Просто… одарённый…

Второй ангел, остающийся для профессора безымянным, медленно повернулся к порталу, который всё ещё зиял за их спинами ослепительной белизной.

— Обычному смертному, даже измененному скверной, такое не под силу! — констатировал он. — Я чувствую бесовской отголосок сил былых кумиров. Это явно их происки. Неужели они опять решили бросить нам вызов?

Метатрон снова наклонился к профессору. Его лицо, совершенное и ужасное одновременно, выражало теперь не только презрение, но и некую холодную решимость.

— Если решили — они будут уничтожены! А этот механизм осквернения Благодати…

Он не закончил фразу. Просто поднял руку, и ладонь его вспыхнула ослепительным, невыносимым для глаз светом. Бажен Вячеславович вскрикнул от боли, закрывая лицо руками. Но это ему не помогло — он почувствовал, как по ладоням струится кровь, текущая из глаз вперемешку со слезами, и потерял сознание.

Раздался оглушительный грохот, и сокрушительная волна энергии прокатилась по лаборатории. Стеллажи с приборами рухнули, стекла и лампы лопнули, выбросив в воздух миллионы осколков. Машина Трефилова, дело всей его жизни, взорвалась в фейерверке искр, расплавленного металла и клубящегося дыма.

Бажен Вячеславович уже не видел, как две сияющие фигуры шагнули назад в слепящую бездну портала. Проход схлопнулся за ними с громким звуком, оставив после себя лишь густой запах озона, ладана и ванили.

Он очнулся в густых клубах дыма, перемешанного с едкой пылью, израненный, среди обломков своей лаборатории. Каждый вдох обжигал легкие, но физическая боль была размытой и далекой, как гул в ушах, сквозь который всё ещё пробивался «медный» голос Метатрона. Глас архангела мог стать приговором его друзьям, и без того рискующие жизнью в самом логове врага:

— Они будут уничтожены!

Он почувствовал, как кто-то настойчиво тормошит его за плечо, пытаясь перевернуть. Профессор застонал, пытаясь разлепить губы, залитые подсыхающей кровью.

— Воды… — хрипло прошептал он.

Ему что-то поднесли к губам. Он с жадностью глотнул, и холодная влага ненадолго прояснила сознание. Он не мог разобрать, кто это был — перед горевшими огнем глазами мельтешили лишь смутные тени в дыму. Сотрудники госбезопасности из охраны объекта и свои же силовики-энергетики. Все они метались, кричали, их голоса доносились как будто из-под толстого слоя воды, либо ваты. Да и он сам был словно весь набит этой ватой.

На какое-то мгновение осознание произошедшего ударило ему в голову — адреналин, выплеснувшись в кровь, на секунду отодвинул боль и шок. Он судорожно схватил за руку того, кто был ближе, и вцепился пальцами в грубую ткань мундира.

— Сообщите… — Его голос сипел, царапая глотку словно крупным наждаком, но Бажен Вячеславович не обращал на это внимания. — Товарищу Сталину… Или товарищу Берии… Срочно… Пусть… предупредят… — Он выдохнул последнее слово, ощущая, как тьма снова накатывает на него, густая и непроглядная. — Срочно…

И сознание снова покинуло его. Трефилов плавал в темноте, изредка всплывая к болезненным вспышкам реальности: тряска носилок, резкий запах карболки[2], приглушенные голоса врачей, ослепительный и безжалостный свет офтальмоскопа. Но даже этот свет не был по-настоящему ярким. Он был тусклым, как далекая луна в густом тумане.

На следующие сутки он пришел в себя окончательно. Боль утихла, сменившись тяжелой ватной слабостью. Он лежал на больничной койке, забинтованный с головы до ног — осколки уничтоженного ангелом оборудование его жестоко посекли. Но это было не самое страшное.

А вот то, что его мир погрузился во мрак… Не в полную, непроглядную тьму, но в сплошной, безразмерный серый туман. Он мог различить движение у самого лица, смутные очертания окна как чуть более светлое пятно в полной серости. Но лица, предметы, детали — всё растворилось, утонуло в молочной пелене. Его глаза были практически мертвы. Выжжены светом «божественной кары».

Он лежал неподвижно, пытаясь смириться с новой, убогой реальностью, когда дверь палаты открылась. Послышались шаги — не мягкие и осторожные, как у медсестер, а твердые, мерные, властные. Двое. Он не видел их, но ощутил их присутствие кожей — тяжелый, густой воздух власти и решительности, ворвавшийся в стерильную больничную тишину.