Одна из теней приблизилась к койке. Пятно из серого тумана стало чуть темнее.

— Бажэн Вячеславович, — раздался голос. Негромкий, спокойный, но обладающий уникальной, абсолютно узнаваемой интонацией, от которой по коже полз ледок даже у полуслепого калеки. Голос, который знала вся страна.

Трефилов попытался привстать, но сильная рука легла ему на плечо, мягко, но недвусмысленно прижав к подушке.

— Лежите, лежите, профессор! — сказал второй голос, более высокий.

Товарищ Сталин и товарищ Берия. Вместе. В его палате.

— Говорят, вы хотели нас видеть, товарищ Трефилов? — продолжил первый голос. — Ми с товарищем Берией здэсь. Что жэ случилось в лаборатории, Бажэн Вячеславович? Авария? Дивэрсия? И что случилось с нашими товарищами?

Бажен Вячеславович нервно сглотнул.

— Товарищ Сталин… — Он начал и закашлялся. — Наши — уже в Берлине… А вот после их перехода…

И профессор, жутко волнуясь, всё же сумел четко и кратко рассказать о случившемся. Слушали его внимательно, не перебивая. Трефилов чувствовал на себе тяжесть их взглядов, даже не видя их. Он рассказал обо всем: о явлении ангелов, об уничтожении машины, о своей подавленной силе воли, и о страшном приговоре, вынесенном Метатроном.

Когда он замолчал, в палате наступила тишина, нарушаемая лишь его собственным прерывистым дыханием. Казалось, самый воздух сгустился от неподдельного, холодного ужаса, который не могли скрыть даже эти «железные» люди.

Первым нарушил молчание Берия. Его голос прозвучал сухо и по-деловому, будто он обсуждал доклад об урожае хлопка, а не вторжение потусторонних сил.

— Ангелы? Метатрон? — переспросил он, и в его тоне сквозило не столько недоверие, сколько попытка натянуть знакомые, материалистические категории на абсолютно немыслимое событие. — То есть, говоря проще, «ангельские силы» не довольны нашими изобретениями?

— Они недовольны всем и сразу, товарищ нарком. Особенно способностями товарища Чумы… И они непременно хотят его уничтожить.

Трефилов беспомощно замолчал. Его научный ум пытался было облечь пережитый кошмар в привычные термины, но масштаб произошедшего пока в них не умещался.

Заговорил Сталин. Его слова, тихие и весомые, резали больничную тишину, как острые лезвия.

— Они считают его… кем? Порождением дрэвних сил? Бесовским отголоском языческих божеств? — Он сделал паузу. Трефилов услвшал, как он раскуривает папиросу. Запах крепкого табака смешался с больничными запахами лекарств и дезинфекции.

— Так они говорили, товарищ Сталин, — прошептал Трефилов.

Вновь наступила пауза, страшная для Бажена Вячеславовича своей неопределённостью. Он был готов хоть сейчас встать у стенки — вина давила. Трефилов чувствовал, как по его спине ползет ледяной пот. Он ждал обвинения в измене, вредительстве, в том, что он собственным гением подвел товарищей под удар.

Но Сталин сказал иное:

— Вашу машину уничтожили, товарищ Трэфилов. Но нэ уничтожили вас! В этом они просчитались. Вы продолжите свою работу. Инженеры, физики, лучшие умы, которых мы предоставим, будут вашими руками и глазами. Вы создадите не просто машину. Вы создадите оружие. Вы научите нас бить их их же оружием, если это понадобится! Понятно?

Голос Трефилова дрогнул, но не от страха, а от внезапно вспыхнувшей, безумной надежды.

— Понятно, товарищ Сталин. Только я… я считаю, — Бажен Вячеславович набрался смелости, — нужно поставить в известность Церковь!

— Обязательно поставим, товарищ профессор, — заверил Берия, — это очень серьёзный вопрос. Не волнуйтесь — мы всё решим.

— Отдыхайте, Бажэн Вячеславович! — произнёс Иосиф Виссарионович. — Поправляйтесь, набирайтесь сил! Ви нам очэнь нужны!

Шаги затихли в коридоре. Трефилов остался один в своем сером, туманном мире. Но теперь этот мир был наполнен новым смыслом. Он закрыл свои слепые глаза и увидел не тьму, а схему — первую схему оружия, которое сможет, если нужно, поразить даже Посланников Небес.

[1] Метатрон — это высший архангел в иудейской, христианской и исламской мистике, который часто ассоциируется с ролью «Глас Божий» или «Писец Божий», как посредник между Богом и творением, передающий Его волю, а также описывается в мистических текстах как преображенный праведник Енох; в современной культуре, например, в фильме «Догма» и сериалах, он изображается именно как тот, кто говорит от лица Бога.

[2] «Карболка» (или карболи́на) — это разговорное название карболовой кислоты (фенола) и ее растворов, которые используются как сильное дезинфицирующее, антисептическое и противогрибковое средство, известное своим резким запахом, применяемое для мытья полов, дезинфекции помещений (особенно в больницах) и в ветеринарии. Это ядовитое вещество, вызывающее ожоги при контакте с кожей, и его применение требует осторожности.

Интерлюдия 2

Третий Рейх.

Родовой замок

Вилиготенов.

Черный внедорожник «Вранглер» в сопровождении автомобилей охраны медленно приближался к цели своей поездки — древнему замку, приютившемуся на уступе горы. Казалось, что его заснеженные башни, высеченные из тёмного камня, упираются своими шпилями в низкое хмурое небо.

Генрих Гиммлер расслабленно откинулся на кожаном сиденье, а его тонкие пальцы сомкнулись на портфеле с гербом СС. Он прищурился, разглядывая через заиндевевшее стекло надвигающийся силуэт средневековой твердыни. Замок не поражал изяществом, даже наоборот — он подавлял.

Это была не сказочная мишура всевозможных новоделов, а суровая, аскетичная твердыня, сложенная из грубого камня, почерневшего от времени и непогод. Узкие, словно бойницы, окна глухо смотрели в долину. Ничего лишнего, ничего, что говорило бы о комфорте — только мощь, возраст и неприступность для врагов.

Гиммлер всегда чувствовал лёгкий, почти детский трепет, в отношении подобных мест. Он действительно считал их не иначе, как древними святилищами, местами силы, где, как он верил, хранились тайны древних ариев. Этот мрак, эта гнетущая атмосфера были для него не признаком упадка, а доказательством подлинности, свидетельством прикосновения к настоящей дохристианской истории германского духа.

Скрип тяжёлых кованых ворот, и кортеж нырнул в тесный замковый двор-колодец. Гиммлера внезапно охватило странное чувство. Гул моторов, мгновенно усиленный каменными стенами, стал оглушительным, но также быстро затих, поглощенный давящей тишиной, воцарившейся следом.

Свет снаружи почти не проникал сюда; высокие стены, поросшие влажным мхом, вздымались вверх, ограждая клочок серого неба. Воздух стал холодным, спёртым, пахнущим столетиями пыли, сыростью и камнем. Здесь, в этой каменной ловушке, рейхсфюрер СС почувствовал себя одновременно защищённым и пойманным в капкан.

Это ощущение глубокой изоляции от внешнего мира, погружения в иное, сакральное измерение, льстило его мистическому мироощущению. Он был в самом сердце тайны, в утробе германского мифа. Его сердце учащённо забилось — не от страха, а от предвкушения встречи с оракулом, хранителем «унаследованной памяти» его расы. И именно он, Генрих Гиммлер, приложил к этому руку — разгадал эту тайну, и поведал о ней всему миру.

Машина замерла. Адъютант бросился открывать дверцу. Гиммлер поправил пенсне и вышел, стараясь придать своему невысокому ростику больше величия. У массивных дубовых дверей с коваными накладками, украшенными солярными символами, его уже ожидали двое.

Рудольф Левин, гениальный учёный, совсем недавно ставший еще и магом, вытянулся в безупречном нацистском приветствии, его лицо выражало подобострастие и ответственность. А рядом с ним, отбросив тень на каменные плиты, стоял сам хозяин замка — Карл-Мария Вилигут.

Старик не салютовал. Он стоял неподвижно, опираясь на резную деревянную трость. Его пронзительные и не по возрасту яркие глаза, сверкавшие из-под густых бровей, делали его образ похожим на всеведущего жреца, неожиданно вышедшего из глубины веков.