— Генрих, мой мальчик, ты приехал! — Голос Вилигута был низким и глуховатым, но твёрдым, никакого старческого дребезжания. Гиммлер отметил, что старик помолодел еще сильнее, чем в их предыдущую встречу. — Прости, я знаю, как ты загружен. Но это дело, не терпящее отлагательств!

Гиммлер кивнул, сдерживая внутреннее волнение. Краткое рукопожатие, после чего Вилигут развернулся и, не говоря более ни слова, двинулся внутрь замка. Левин жестом пригласил шефа эсэсовцев следовать за стариком. Тяжёлые двери закрылись, поглотив их, и замок вновь замкнулся в своём вечном молчании.

Переступив порог, Гиммлер словно шагнул сквозь время. Его обдало волной теплого, спёртого воздуха, густо пропитанного ароматами воска, старого дерева и незнакомых, терпких трав. Вместо электричества их встречал трепещущий свет магических факелов, закрепленных в черных железных кольцах на грубо отесанных стенах. Их длинные тени метались по каменной кладке, оживляя лики стёртых временем рунических фресок.

Под ногами поскрипывал камень, протёртый за столетия до гладкости. Гиммлеру казалось, будто он идёт не по коридору, а по артерии гигантского каменного существа, спящего под толщей гор. Он с почтительным благоговением взирал на грубую утварь, развешанное по стенам оружие эпохи благородных рыцарей, на шкуры медведей на полу, на закопчённые знамена — всё эти подлинные исторические реликвии грели ему душу.

Здесь, в этом подземелье древнего замка Вилиготенов, всё казалось ему более реальным и истинным, чем блеск его собственного кабинета в Берлине. Вилигут, не оборачиваясь, вёл их по лабиринту узких переходов. Наконец он остановился перед низкой, покрытой резьбой дверью и толкнул её.

Комната, в которую они вошли, была сердцем замка. Здесь царил хаотический порядок учёного безумия. На массивном столе, заваленном пергаментными свитками и потрёпанными фолиантами, стояли реторты и тигли, в которых тихо кипели жидкости странных цветов. Стены были уставлены стеллажами с банками, где в мутных растворах плавали неясные биологические образцы, и книгами в кожаных переплётах с застёжками — здесь престарелый обергруппенфюрер СС возрождал едва не утраченное высокое магическое искусство своих великих предков.

В дальнем углу подвальной алхимической лаборатории Вилигута, прямо в толще каменной стены, был выложен глубокий камин. В его чреве пылало жаркое, почти живое пламя. Оно не просто горело — оно танцевало, отбрасывая на стены и потолок подвижные тени, которые складывались в мимолётные, пугающие узоры: когтистые лапы, оскаленные пасти и знаки, которые Гиммлер смутно узнавал из древних рунических манускриптов.

Жар от огня был сухим и обжигающим, он рассеивал вечную сырость подземелья, наполняя воздух густым ароматом потрескивающих поленьев. Напротив портала камина, в своего рода зоне для приёма гостей, были расставлены три массивных кожаных кресла. Их темно-коричневая кожа, потёртая и блестящая от времени, была украшена тиснёным орнаментом — всё теми же солярными символами и рунами.

Кресла выглядели невероятно древними, будто ими пользовались ещё легендарные предки Вилигута — участники магических войн, и казалось, что они вросли в каменные плиты пола. Перед ними стоял низкий столик из морёного дуба, на котором была составлена спартанская, но подобранная с намёком закуска: грубый чёрный хлеб, копчёное мясо в глиняной миске и кувшин с темным, почти чёрным хмельным мёдом. Рядом стояли три ритуальных рога, оправленных в серебро с рунической вязью.

Старик приглашающим жестом указал Гиммлеру на кресло по центру, а сам тяжело опустился от него по правую руку.

— Присаживайся, Генрих. Подкрепись. — Его голос зазвучал ещё глуше, сливаясь с потрескиванием поленьев.

Гиммлер послушно сел, с наслаждением ощутив, как мягкая, проминающаяся кожа приняла его форму. Он взял предложенный рог. Мёд был крепким, терпким, но прекрасно согревал после морозной уличной свежести.

— За Победу, мой рейхсфюрер! — поднял свой рог Вилигут. — За рассвет, который мы явим миру! За возрождение древних традиций, что были попраны!

— За Тысячелетний Рейх! — откликнулся Гиммлер, сделав большой глоток. Напиток разлился по жилам животворным теплом.

Рудольф Левин, заняв третье кресло, молча поддержал тост, его взгляд блуждал между своим могущественным патроном и ещё более могущественным учителем. Вилигут опустошил рог до дна и поставил его на стол с сухим стуком. Пламя камина отразилось в его глазах, сделав их похожими на раскалённые угли.

— А теперь к делу, ради которого я тебя позвал, мальчик мой… — Старик откинулся на спинку кресла, сплетя пальцы. Вся его дружелюбная патриархальность мгновенно испарилась, уступив место ледяной, пронзительной серьёзности. — Наше детище было разрушено…

Гиммлер замер, его пальцы непроизвольно сжали ручки кресла, старая кожа заскрипела.

— Я знаю, Карл. Кто это сделал? Агенты НКВД? Русские диверсанты?

— Хуже, — качнул головой Вилигут. — Это были не простые смертные — маги. Русские маги! И что самое скверное, их поддерживает кто-то с нашей стороны…

— Измена? — сухо поинтересовался рейхсфюрер.

— Измена, — этом отозвался старик, поведав своему высокопоставленному «ученику», о подробностях нападения и о своём поспешном бегстве.

Вилигут замолчал, словно вновь пережил все произошедшее.

— Мне горько, камрады, — с непередаваемой горечью в голове произнёс он, — что я сбежал, не успев предупредить Рудольфа… Прости меня, старого дурака, мой мальчик… Если, конечно, сможешь. Я трус и подлец…

Он набрал в грудь воздуха, чтобы продолжить, но его резко перебил Гиммлер:

— Не терзай себя понапрасну, Карл! Твоя жизнь тебе уже не принадлежит — она слишком бесценна для Рейха! Твоя гибель стала бы катастрофой для всех нас. Но если бы вы погибли вдвоём… — Рейхсфюрер сделал многозначительную паузу, на мгновение его глаза встретились с потухшим взглядом старого колдуна. — Одна смерть — уже трагедия, две — это конец всех надежд! Без вас обоих Рейх был бы обречён! Окончательно и бесповоротно! Вы оба хотя бы это осознаёте?

Старик, бледный от душевных терзаний, медленно кивнул. Логика рейхсфюрера была безжалостной, железной и безупречно-арийской. Жертва ради высшей цели. Он, скрепя сердце, согласился с доводами Гиммлера.

Взгляд же самого рейхсфюрера СС переключился на третьего участника произошедшей трагедии, на того, кто оказался в самой гуще событий.

— Руди, дружище, — обратился к нему Гиммлер, и его голос прозвучал неожиданно мягко, почти по-отечески. — Что же с тобой там произошло? Я вижу пугающую пустоту в твоих глазах и… Страх? Что эти русские сделали с тобой сделали?

Левин оторвал взгляд от огня и поднял глаза на рейхсфюрера СС. В его глазах не было страха, лишь глубокая и всепоглощающая отрешённость.

— Страх?.. Нет, майн рейсфюрер… — Его голос был хриплым, словно в горле стоял ком. — Отдать жизнь за Фатерлянд — мечта любого настоящего арийца! Но… — Голос Левина окончательно сел.

— Но? Говори же, Руди! — произнес Гиммлер. — Я хочу понять, что тебя гложет?

— Но, — откашлявшись, продолжил Левин, — до самого последнего момента я не понимал всей опасности. Силы, что обрушились на нас, были вне всякого понимания. Я думал, мы имеем дело с русскими диверсантами, пусть и одарёнными… К тому же, на нашей стороне, хоть и негласно, выступили сами Всадники Апокалипсиса — Война и Голод. И что же могло мне угрожать? — Он горько усмехнулся. — Я не мог даже предположить, что один из нападавших окажется… — Левин резко замолчал — у него перехватило дыхание. Он машинально посмотрел на Вилигута, ища поддержки, и старик мрачно кивнул:

— Говори уже как есть, мой мальчик.

— Это был Чума… Первый из Всадников!

— Не может быть! — возбуждённо воскликнул Гиммлер. — Ведь всадники не могут явно вмешиваться в дела людей! Или я чего-то не знаю? — Нахмурился рейхсфюрер.

— Всё так, Генрих, — прокаркал старик, — только с этим Первым… с ним, как оказалось, не всё так просто…