Тишина, наступившая после его появления, была оглушительной. Даже гул из-под земли стих, затаившись в почтительном ужасе. Воздух стал густым и тяжёлым, как свинец. Я почувствовал, как внутренняя сущность Всадника во мне встрепенулась, не в страхе, а в узнавании, в молчаливом ожидании.

Смерть не двинулся с места, застыв у самых ворот монастыря. Он просто сидел на своём коне, и этот безмолвный взгляд, устремлённый на меня, был весомее любых слов. Он смотрел сквозь плоть, сквозь душу, прямо на ту древнюю силу, что пряталась в моей глубине. И тогда я понял. Он пришёл не за всеми. Он пришёл за своим собратом. Он пришёл за мной.

Отец Евлампий, стоявший впереди всех и ближе к Всаднику, медленно опустил руку. С его ладоней по-прежнему стекали на снег капли «живой» БожественнойБлагодати. А его взгляд, полный нечеловеческой скорби и решимости, был устремлён на фигуру в воротах.

— Нет, тебе здесь не место, Великий Уравнитель! — тихо, но чётко произнёс священник, и его слова в мертвой тишине прозвучали громче любого набата. — Не сегодня! Ты не заберёшь никого из нас!

Четвёртый Всадник не двинулся с места, никак не отреагировав на слова боевого монаха. Он просто стоял, но лишь от одного его присутствия всё вокруг начало «умирать». Камень стен крошился, дерево — чернело на глазах, превращаясь в труху, а воздух — становился тяжёлым и безжизненным, словно в древнем заброшенном склепе.

Однако, вместо леденящего ужаса смерти я чувствовал холодное и безразличное спокойствие. Он не излучал злобы или агрессии. Он был подобен вечному безмолвному океану, в котором тонут все страсти. Мало того, я чувствовал идущее от него участие, словно Всадник о чём-то безмерно сожалел.

Мои друзья и соратники замерли в ожидании неминуемой атаки. Отец Евлампий застыл с поднятой рукой, с которой в любой момент мог сорваться поток Божественного Света. Но я знал, что он не причинит ему вреда, как не причинял мне в ипостаси Чумы.

Ваня с перекошенным лицом тискал в руках пульт от установки профессора, но и генерируемая ей «Альфа-энергия» также не причинит моему бывшему собрату никакого вреда. Всё это бессмысленно и бесполезно. Лишь сила первого Всадника может принудить его к отступлению, или и вовсе уничтожить. Но для того, чтобы овладеть ей в полной мере, мне вновь пришлось бы отринуть всю человечность, возвращенную сегодня с таким трудом.

Смерть медленно повёл головой, окидывая взглядом нашу странную компанию — живых и мёртвых, святых и учёных, мужчин и женщин — но его взгляд задержался лишь на мне. И я понял, что остальные его совершенно не интересуют. Зелёные огни в глубине капюшона вспыхнули чуть ярче.

И тогда в моей голове, не звуком, а чистой кристальной мыслью, прозвучал его шелестящий голос. Он был тихим, лишённым всяких эмоций.

«Не бойся, смертный. Я пришёл не за душами. Я пришёл взглянуть на того, кто сумел сбросить личину моего брата, но до сих пор хранит её в своем смертном сердце и душе. Ты сделал невозможное, брат… Надеюсь, ты не будешь против такого обращения?»

Я тоже не стал отвечать вслух, надеясь, что он услышит:

«Зови, как угодно, брат. Что тебе нужно? Зачем ты явился на этот раз?»

«Предупредить. И всё. Я, конец всего — „финальная точка“ приближающегося Армагеддона. Но твоя точка в этой истории ещё не поставлена. Ты изменил предначертанное».

Вольга Богданович, кажется, уловил суть нашего безмолвного диалога. Его хватка на моём плече ослабла.

— Он пришёл не сражаться? — глухо прошипел мертвец.

— Нет, — ответил я вслух. — Он пришел меня предупредить…

Четвертый всадник взглянул на старика и медленно кивнул, будто подтверждая мои слова. Затем его взгляд снова устремился на меня.

— О чем предупредить? — спросил Вольга Богданович, но я не ответил, потому что хотел продолжить наш мысленный диалог со Смертью.

Я собрался с мыслями, чтобы спросить, но земля снова дрогнула. На сей раз эманации чувств, идущие от Четвертого всадник были тревожными. Тень, что ускользнула ранее, вновь пронеслась над монастырём. Смерть медленно посмотрел ей вслед, и в его бесстрастной позе впервые появилось нечто, отдалённо напоминающее… раздражение.

«Он снова здесь, — прозвучал в моей голове его голос, и в нём впервые появились едва уловимые нотки чего-то, что нарушало его непоколебимое спокойствие. — Он следует за тобой по пятам».

«Чем это может грозить?»

Зелёные огни в глазницах Всадника сузились, словно он всматривался в нечто, невидимое для остальных. Воздух в монастырском дворе сгустился, наполнившись тяжёлым, зловещим ожиданием. Давление нарастало, заставляя сжиматься сердце.

«Он — тень моего брата, Голода. Его „эхо“, — пояснил Смерть. — Глад уже знает, что ты отринул Первого. И донесёт об этом Войне. Они сейчас вместе против тебя объединились. Не к добру ты так жестко окоротил Второго. Хотя, я всецело на твоей стороне, брат… Вернее, на стороне Первого…»

Я почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. Я помнил, как будучи Всадником, учил уму-разуму Войну. Помнил, как мы расстались. Помнил так же, как Голод последовал за моим неугомонным братом. Значит, они спелись против меня… Вернее, против того, кем я еще недавно был. И теперь Раздору уже никто не сможет помешать, опрокинуть наш мир в пропасть Апокалипсиса.

«Предупреждение, о котором я говорил, касается именно Войны. Он не успокоится. Он будет преследовать тебя, искать слабину в твоей человечности. Он будет стравливать тебя с теми, кого ты любишь и уважаешь, чтобы выманить наружу ту силу, что ты в себе запер. Он жаждет ей обладать. Будь настороже, брат. Ты отринул одну судьбу, но тут же породил другую. И за твоей новой судьбой теперь ведётся настоящая охота».

«Спасибо, брат! — с благодарностью произнёс я. — Я буду начеку».

«И ещё, — словно прощаясь, добавил Всадник. — Война и Голод теперь на стороне твоих врагов. Ибо с их помощью Конец Света приблизится очень быстро. До встречи, брат!»

Его фигура начала терять чёткость, расплываться в воздухе, как мираж на раскалённом асфальте. И прежде чем я успел что-либо мысленно ответить, он исчез. Давление спало. Воздух снова стал разрежённым и холодным. От могущественного Всадника не осталось и следа, лишь лёгкий запах разложения.

— Что… что это было? — первым нарушил молчание Ваня, отдёргивая руку от красной кнопки.

— Это, — сказал я голосом, сиплым от напряжения, — начало нового этапа войны — с самим Войной…

Некоторое время все молчали, тишина, установившаяся за этими монастырскими стенами после ухода Четвёртого Всадника, была густой, как смоль, и каждый из нас был погружён в свои мысли и в свои страхи. Предупреждение Смерти висело над нами тяжёлой неподъёмной гирей.

Меня радовало лишь одно, что он на нашей стороне, тогда как объединившиеся Голод и Война «переметнулись», если можно так сказать, к противнику. Вернее, они выступали на своей стороне, но решили использовать наших врагов, как инструмент для достижения собственной цели — скорейшего пришествия Конца Света.

Я, как побывавший в шкуре одного из них, прекрасно знал, что им, как одной из Высших Сил, запрещено прямое воздействие на смертных, как облеченных даром, так и на обычных простаков. Но есть масса иных, не столь прямолинейных путей, чтобы добиться желаемого и не нарушить этот незыблемый Закон Мироздания. Так что мне стоило поспешить, чтобы сорвать их чёрные планы.

Но жизнь, даже на пороге Армагеддона, брала своё и текла обычным чередом. Утром, едва рассвело, мы возвращались в Москву на прибывших в монастырь автомобилях НКВД. Ехали мы всё тем же странным составом: я, Ваня Чумаков, профессор Трефилов, отец Евлампий, митрополит Алексий, мой дед-мертвец Вольга Богданович и моя любимая и моя ненаглядная Глафира Митрофановна. Она сидела рядом, положив руку на округлившийся живот, и смотрела в окно на однообразные заснеженные пейзажи Подмосковья.

По дороге мы заехали в Центральную Кремлёвскую больницу. Именно там Глаша простилась с Акулиной, прежде чем отправиться на встречу со мной. Мне рассказали, как она рвалась вместе со всеми, но никто не знал, чем обернётся подобный контакт со Всадником Апокалипсиса. Поэтому рисковать не стали.