— Господь милостив, — произнёс он тихо, — услышал наши молитвы. Добро пожаловать домой, товарищ Чума.

И, наконец, мой взгляд упал на митрополита Алексия. Церковный иерарх стоял чуть поодаль, величественный и спокойный, но в его глазах плясали огоньки такого человеческого счастья, что это значило куда больше любых слов. Он медленно подошел, возложил свою благословляющую руку мне на голову, а затем на голову Глаши.

— Живите счастливо, чада мои! — тихо и ясно сказал он. — Любовь всегда сильнее даже самой великой напасти. Это поистине великая сила, ведь не даром сказано: Бог есть Любовь! Низкий поклон вам обоим за эту победу!

И в этот миг, под белым очищающим снегом, в кругу этих людей: бойца, ученого, мракоборца и пастыря, я окончательно понял — это была не просто встреча. Это было возвращение. Не в какое-то определённо место, а к людям. К тем, кто боролся за меня, верил в меня, ждал меня, не взирая ни на какие трудности.

Товарищ Чума вернулся не просто к жене и ребёнку — он вернулся к друзьям, к соратникам, к людям. Он вернулся к самой жизни, за которую отныне будет бороться до последнего вздоха. Глаша крепче сжала мою руку, и я почувствовал, как по её пальцам передаётся та же дрожь облегчения и радости.

И тут из снежной мглы, клубящейся за спинами моих друзей, возникла еще одна фигура. Невысокая и худая, одетая чересчур легко — не по сезону, да еще движущаяся с неестественной для живого человека резкостью и угловатостью. Прежде чем я успел понять, что происходит, она была уже рядом.

Холодный воздух, пропитанный острейшим запахом могильного праха и сырой, земли ударил мне в ноздри. Медвежьи объятия Ромки были жаркими и полными жизни. Эти же — обожгли ледяным холодом промерзшего на морозе мёртвого тела. Длинные, костлявые пальцы вцепились мне в плечи железной хваткой.

— Внучек… — прошелестел над самым моим ухом такой знакомый и родной голос. — Вернулся, пострел…

Это был Вольга Богданович Перовский. Мой пра-пра-пра- и еще сколько-то там прадед. Он уже давным-давно умер, но был поднят из могилы духами предков и назначен хранителем нашего княжеского рода. Его я тоже был рад видеть в добром здравии, если можно применить такой эпитет к тому, кто уже давно мёртв.

— Дед?.. — Я попытался отстраниться, чтобы разглядеть его неподвижное восковое лицо с застывшими мутными глазами. — Как?.. Как ты смог покинуть усадьбу?

Костяные пальцы сжали мои плечи еще сильнее. Взгляд «бельмастых» глазниц, казалось, смотрел куда-то сквозь меня, но я точно знал, ничто не укроется от его взора.

— Не покинул бы, — ворчливо произнёс он, — если бы речь шла о чём-то менее важном. Но я не мог доверить судьбу моей невестки и её нерождённого ребёнка никому. Уж тем более, не оставил бы её на растерзание какому-то Всаднику Апокалипсиса, — он с нескрываемым презрением выдохнул это слово. — На мне, вернее на тебе, а верее на нём, — он указал на большой живот Глаши, — надежда и долг нашего рода! — На его лице, казалось, на мгновение дрогнула тень чего-то древнего и забытого — нежности.

Он повернул свою голову ко мне с тихим хрустом — его мертвые мышцы задубели на морозе. Будь мороз посильнее — они вообще в камень могли превратиться. И пришлось бы моему старику придумывать что-то магическое, чтобы заставить их двигаться.

Я смотрел на этого мертвеца, прорвавшегося сквозь все преграды между мирами живых и мёртвых, ради защиты ещё не рождённой жизни, и понимал, вернулся «к жизни» не только я сам. Вернулась моя странная, ужасная и прекрасная семья — живые и мёртвые, святые и грешные — все здесь, все вместе. И пока они есть, меня не одолеть Первому Всаднику, как бы он не старался.

И Глаша… Моя ненаглядная супруга не отпрянула от леденящего холода мертвеца. Наоборот, она положила свою маленькую тёплую ладонь поверх его костлявой, и белой от мороза руки, всё ещё лежавшей на моём плече.

— Спасибо, дедушка, — тихо сказала она. — За то, что не оставил нас.

И в этот миг что-то произошло — какая-то энергетическая волна прошила воздух над монастырём. Снежная мгла рассеялась, и над нами пронзительно и ясно засияла полная луна, осветив нашу странную компанию — живых, мёртвых, святых и грешных. Но не взирая на все эти отличия, мы были вместе. И это значило, что мы уже победили. Но кто-то явно не желал этого понимать.

Над двором монастыря мелькнула какая-то быстрая тень, и я успел почувствовать лютую злобу, идущую от неё в нашу сторону. Но кто или что это было, я рассмотреть не успел — слишком стремительно она над нами пронеслась и скрылась в ночной темноте.

Тень пронеслась над нами с такой скоростью, что больше походила на сгусток мглы, вырвавшийся из самой преисподней. Она пролетела с тихим, леденящим душу свистом, похожим на звук рассекаемого клинком воздуха. И от неё исходил такой поток концентрированного ужаса, такой древней и слепой ненависти, что у меня по коже пробежали крупные колючие мурашки.

— Не уйдет, погань такая! — внезапно рявкнул отец Евлампий, осеняя себя широким крестным знамением.

Его спокойное и одухотворённое лицо исказила суровая гримаса воина, вступающего в битву. Он резко взметнул вверх руку, и с его пальцев стремительно сорвался ослепляющий поток Благодати, будто пущенный из невидимой пращи и направленный в ту сторону, куда скрылась тень,

От этого святого и очищающего Света, пахнущего Небом и Верой, мою сущность Всадника (она-то никуда не делся, просто опять затаилась во мне до поры) привычно обожгло Божественной Силой, но особого вреда не причинила — не в пример в мою бытность ведьмаком, поэтому я легко справился с неприятными ощущениями.

Вольга Богданович, не поворачивая головы, лишь проследил своими мутными глазами за скрывшимся неведомым врагом. Его ледяная хватка на моем плече слегка ослабла.

— Презренный соглядатай, — с презрением прошипел он. — Око Глада. Побежал докладывать хозяину, что здесь произошло.

И тут я почувствовал это. Не услышал, а почувствовал кожей, каждой клеткой своего тела. Тихий, едва уловимый гул, идущий от самой земли. Он нарастал с каждой секундой, исходя из-под толстого слоя снега, из-под древних храмовых плит и могильных плит монастырского погоста. Это был словно гул голосов. Десятков, сотен голосов, приветствующих кого-то, двигающегося в нашу сторону.

Снег вокруг нас начал шевелиться. Не от ветра — его как раз не было. Казалось, что сама земля задрожала от поступи того, кто к нам приближался. Гул голосов сливался в единый мощный поток, в котором уже нельзя было разобрать отдельных слов, но смысл его был ясен всем, без исключения: «Он идет!»

Ваня Чумаков выскочил из монастыря, распахнув дверь так, что та чуть не отлетела с петель. Я даже не заметил, когда он уходил. В его руках был внушительный пульт управления с большой красной кнопкой-грибом, от которого тянулись провода, волочащиеся за Ванькой из храма.

— Профессор! — крикнул он, обращаясь к Трефилову, и в его голосе звучала смесь паники и торжества. — Все показатели в норме! Можем активировать защитный купол в любой момент!

Трефилов, обычно такой сухой и педантичный, резко обернулся. Его глаза за стеклами очков расширились, но не от страха, а от азарта учёного, на чью теорию вот-вот ляжет вся тяжесть практики.

— Жди моего сигнала, Ваня! — крикнул он, впиваясь взглядом в темноту за воротами монастыря, откуда нарастал гул. — Пусть поближе подойдёт!

Но ждать пришлось недолго. Гул, исходивший из-под земли, достиг апогея. Он больше не был просто звуком — это была вибрация, выворачивающая всё нутро наизнанку. Воздух у главных врат монастыря заколебался и сгустился в пятно непроглядного мрака.

Из этого чёрного «пятна», что было насыщеннее самой ночи, медленно начал проявляться силуэт, принимая чёткую и ужасающе знакомую форму — исполинского всадника на костлявом и бледном коне. Потрёпанный плащ с глубоким капюшоном трепетал за его спиной, хотя ветра не было и в помине.

Его длинные «костяные» пальцы крепко сжимали рукоять косы с лезвием, побитым ржой или покрытым запёкшейся кровью. Лицо скрывал капюшон, но из его тёмной глубины на нас смотрел горящий зелёным огнём взгляд, от которого стыла кровь в жилах. Его невозможно было не узнать — Четвертого Всадника по имени Смерть.