Являлся ли Благодатью, полученный с помощью ЦПК, сияющий сгусток чистого света, уходящий в бесконечность?

Мои мысли метались в заточении, словно перепуганные птицы, бьющиеся о стекло. Что, если это не Благодать? Что, если тот ослепительный импульс был не озарением, а карой? Окончательным приговором для всего нашего дерзкого предприятия? Я ведь не видел, что стало с другими. С самим Трефиловым, с его безумной, одержимой верой. С Ваней, таким молодым и азартным. С товарищем летнабом, трезвым и расчетливым прагматиком. Они обратились в прах? Испарились в квантовом всплеске? Или их сознания, как и мое, были выбиты из тел и теперь неприкаянно бродят в этом лимбоподобном пространстве, в этом чистилище из хвои и ржавого металла?

А может, всё сработало именно так, как и задумывалось? И этот ослепительный свет и был той самой Благодатью — конечным откровением, последним знанием, которое человеческий разум просто не в состоянии вместить и выдержать? И моё нынешнее состояние — не ошибка, а закономерный итог? Ведь я — чужой, проклятый ведьмак. Может, этот импульс Божественной силы выжег во мне не только всё лишнее, типа дара, который церковь считает скверной, но и всё человеческое, оставив лишь пустую оболочку, исполняющую чью-то волю?

Пока я размышлял, гоняя по кругу одни и те же неразрешимые вопросы, моё тело… шло. Медленно, неторопливо, словно запрограммированный автомат, лишенный спешки и сомнений. Ноги сами собой переставлялись по разбитой лесной грунтовке, абсолютно не чувствуя ни усталости, ни камней под подошвами.

Взгляд, не управляемый мной, скользил по высоким молчаливым соснам, по редким березкам с белой, словно бумажной, корой. Все вокруг было залито странным, косым светом — не то утренним, не то вечерним, — который не отбрасывал четких теней. Солнца, как и самого неба, тоже не было видно — его закрывали густые кроны деревьев, образующие сплошной серо-зеленый свод. Воздух был неподвижен, без единой крупинки пыли, что всегда парят в лучах солнечного света. Полная и нереальная «стерильность».

Дорога вилась вперед, и мое тело двигалось по ней с жутковатой, монотонной целеустремленностью. Это было похоже на самый реалистичный сон, где ты понимаешь, что спишь, но никак не можешь проснуться, и от этого понимания по спине ползет ледяной пот. Пейзаж менялся плавно и беззвучно, словно декорации в гигантском, безмолвном театре, а я был и зрителем, и актером в главной роли, чьи реплики за него читает суфлер из ниоткуда.

Именно в тот момент я начал замечать окружающие меня несоответствия. Этакие анахронизмы, которых не должно было существовать в принципе. Сначала мельком, краем не-моего взгляда: на обочине, уткнувшись в сосну, стоял совершенно новый, с глянцевым блеском свежей краски «Запорожец» ЗАЗ-965.

Рядом с ним, положив на капот кожаный портфель, курил молодой мужчина в идеально отутюженном костюме-тройке и в соломенной шляпе-канотье. Он обмахивался газетой, и я успел заметить название газеты — «Правда», дату — июль 1962-го года. Он посмотрел на меня, кивнул с безразличной вежливостью и продолжил курить. Мои ноги прошли мимо, не замедляя шага.

Рядом с ним на заросшей зеленью лужайке стоял основательно потрёпанный автомобиль «Победа». Из его открытых окон доносилась громкая музыка — то ли твист, то ли рок-н-ролл. А чуть дальше, прямо на дороге, лежал немецкий мотоцикл с коляской, основательно, до дыр, поеденной ржавчиной. Хотя сам мотоцикл выглядел так, будто только что сошёл с конвейера.

Дорога пошла под уклон, и мои ноги заставили меня шагнуть прямо в густой, почти осязаемый туман, холодный и плотный, как желе. И из этого тумана навстречу мне, грохоча железом и тяжело дыша, вынеслись всадники. Не призраки, а самые что ни на есть из плоти и крови!

Запыхавшиеся от быстрого бега лошади, усталое ржание, хруст снега под копытами… Снега, которого за секунду до этого не было! Мимо меня неслась настоящая конная лавина в белых плащах-сюрко с черными крестами. Тевтонские рыцари в грохочущих латах, с забралами, опущенными на лица. Тяжелая поступь их рысаков, размётывала в стороны иглы хвои и комья мерзлой земли. Они промчались буквально в сантиметрах от меня, заставив почувствовать на своей коже морозный ветер, резкий и ледяной.

А следом за тевтонцами из-за стволов сосен с громким лязгом и криками выметнулись древнерусские витязи в шлемах-шишаках, с красными щитами. Они мгновенно пронеслись мимо меня, не заметив и не задев, оставив напоследок лишь запах конского пота, металла и зимней стужи.

И так же внезапно, как появились, они исчезли. Туман растаял. Снег испарился. Звон битвы сменился все той же мертвой, гнетущей тишиной. Но на дороге, как доказательство их реальности, остались глубокие, свежие следы от копыт, да переломанные кусты.

За поворотом дорогу пересекал ручей, через который был переброшен добротный деревянный мостик. И на нем столкнулись два мира. С одной стороны моста медленно, со скрипом, ехала телега, груженная мешками с зерном, запряженная тощей лошадью.

Мужик в лаптях и в худых портках, сплошь в заплатках, что-то кричал ей, погоняя. А с другой стороны на мост выкатил вездеход ГАЗ-3409 «Бобр» в камуфляжной раскраске, с антеннами на крыше. Его мощный дизель урчал, и водитель в современном бронежилете и шлеме нетерпеливо посигналил телеге, чтобы та убралась с пути. Никто из них, казалось, не видел абсурдности этого столкновения эпох.

Мои ноги мерно застучали по доскам моста, проходя между ними. И на меня вновь никто из них не обратил внимания. Воздух гудел от разноголосицы: я слышал и скрип тележных колес, и рокот дизеля, и щебет птиц, и вдруг — оглушительно четкий, как удар хлыста, звук выстрела из винтовки Мосина. Он прозвучал так близко, что я инстинктивно попытался пригнуться, но мое тело лишь равномерно качалось в такт шагам.

И тут я понял. Это не лимб и не сон. Машина Трефилова не уничтожила нас. Она сделала нечто иное — порвала ткань реальности. Время здесь не текло, оно накладывалось слоями, как перемешавшиеся страницы неправильно сшитой книги. И я, застрявший в собственной плоти, был всего лишь нейтральным наблюдателем, курсирующим по просеке, где прошедшие и будущие столетия не имели ровно никакого значения.

Время на этой тропе перестало быть линейным, оно спуталось в клубок, и я, запертый в своей темнице из плоти, был вынужден наблюдать, как этот клубок беспощадно раскатывается по всей лесной дороге, вышибая наружу обломки разных эпох, перемешивая прошлое, настоящее и будущее в одну сплошную, безумную кашу.

И теперь мой главный вопрос звучал иначе: куда ведет эта дорога сквозь время, и что ждет в ее конце? Мои шаги, все такие же мерные и неуклонные, несли меня вперед по разбитой лесной дороге, которая пронзала само время. А я был иглой, сшивающей лоскуты реальности, и с каждым шагом картина вокруг меня менялась, дёргаясь, словно кадры в старом, поврежденном фильме.

Слева с треском и грохотом продирался к дороге через бурелом советский танк Т-34, его гусеницы рвали мокрую землю, а на броне, черная от копоти и пота, сидела пехота в рваных шинелях. И в тот же миг над этой бронированной махиной тихо и плавно скользил по воздуху серебристый дрон незнакомой мне конструкции, издавая едва слышное гудение.

Воздух продолжал гудеть от этой чудовищной звуковой какофонии: я слышал лязг мечей, команды на немецком, матерную русскую брань, рокот дизелей, электронные сигналы, громкое пение деревенских петухов, которых тут никогда не было, и все это одновременно. Запахи смешались в одну тошнотворную смесь: паленое мясо, гарь, порох, свежая хвоя, озон, парное молоко и лошадиный пот.

Я прошел мимо поляны, где навсегда застыли в своем бою русский витязь в кольчуге и печенег с кривой саблей. Они были полупрозрачны, словно мираж, и сквозь них я видел руины какого-то бетонного сооружения, похожего на дзот. Из него выползали, стреляя на ходу, люди в противогазах, непривычных глазу, и с странным оружием, которое, судя по его внешнему виду, собрали в этом же дзоте «на коленке». Я так и не понял, что это — видения какой-то далекой войны, которой еще не было или уже никогда не будет?