Я словно парил в воздухе, глядя сверху на заснеженный полигон, освещенный тусклым зимним солнцем. Я видел покосившийся столб с фонарем, заиндевевшую колючую проволоку, следы гусениц на снегу и даже воронку от недавнего испытания. Это была та самая точка, координаты которой заложил в машину Трефилов.

— Я… я вижу, — пробормотал я в изумлении. — Я вижу полигон. Столб, снег…

— Это работает! — зашептал профессор, боясь сбить настройку. — Резонанс! Машина проецирует образ прямо в ваш разум! Не нужно ничего вспоминать — нужно просто смотреть!

Этого раньше со мной никогда не случалось. Портал всегда открывался в то место, которое я ясно помнил. И никак иначе. Даже если я помнил, мог произойти какой-то сбой — и в нужную точку было не попасть. А здесь… здесь я «видел» реальное место прямо сейчас, как будто смотрел в мощнейший бинокль.

И тогда мне в голову пришла дерзкая мысль. Я осторожно, чисто мысленно, попытался «повести» этот невероятный взгляд чуть вправо, вдоль забора. И «образ» послушно сместился! Поле зрения поплыло, открывая новые участки полигона — разрушенное кирпичное строение, на котором мы испытывали «аварийный режим» Вани. Точка выхода послушно следовала за движением моего «взгляда»!

— Что вы делаете? — встревожился Трефилов, глядя на бешено замигавшие лампочки на пульте. — Энергетический след смещается! Фокусировка уплывает!

— Ничего не делаю, — с трудом выдохнул я, не в силах оторваться от открывшегося чуда. — Просто… смотрю немного в сторону. И точка выхода… движется за моим взглядом!

Воцарилась мёртвая тишина, нарушаемая лишь гудением машины. Потом Трефилов тихо, с благоговением, прошептал:

— Боже правый… Смещается точка? Но это же… Это же полный переворот! Вы не просто открываете дверь в нужную точку… Вы можете «вести» ее, как луч прожектора! Вы можете выбирать точку выхода «уже после» открытия портала!

Я тоже уже понял — это был настоящий прорыв. Если раньше мне нужно было заранее знать и четко помнить место назначения, то теперь машина Трефилова давала мне возможность видеть его прямо сквозь пространство и, более того — корректировать на лету. Перемещение в Берлин переставало быть недостижимой мечтой. Оно становилось реальной целью.

Я медленно, почти не дыша, продолжал экспериментировать. Мысленно отдал команду «приблизить», и изображение резко рванулось вперед, будто я бросился в пике. Снег подлетел настолько близко, что я различал отдельные снежинки в сугробе, кристаллики льда на колючей проволоке. Резко «отдал» — и картинка отпрыгнула назад, показав панораму всего полигона с высоты птичьего полета. Это было головокружение иного порядка, куда более сильное, чем от самого прыжка сквозь пространство.

— Так, а теперь… главное, — выдохнул я и, не сворачивая портал, просто «толкнул» этот невесомый взгляд дальше, за пределы полигона, в сторону Москвы.

Изображение поплыло, заснеженное поле сменилось крышами деревянных домов ближайшей деревни, замерзшей речкой, линией электропередач. Машина гудела ровно, без сбоев. Я «вёл» взгляд, как кинооператор ведет камеру, и точка потенциального выхода послушно скользила вместе с ним по поверхности реального мира.

Всё это я поэтапно озвучивал для профессора и Вани, которые не имели такой возможности — наблюдать за изменением выходной точки портала. Входная же, как и обычно, представляла собой сияющую окружность, разглядеть что-нибудь внутри которой не представлялось возможным.

— Дальше… Давайте дальше, — уже не сдерживаясь, выдохнул профессор, его первоначальный испуг сменился жадным, ненасытным любопытством ученого, стоящего на пороге величайшего открытия.

Я набрался духу и мысленно рванул «объектив» к горизонту, в сторону, противоположную Москве. Картинка промелькнула, закружилась и… замерла. Я всё ещё видел знакомые места — леса, поля, но их детализация стала хуже, образ начал терять четкость, наполняясь сероватой дымкой, словно я смотрел сквозь плотный туман. Машина загудела напряженнее.

— Дальность… — прокомментировал Трефилов, взглянув на стрелки приборов. — Сигнал ослабевает. Помехи. Но он всё еще есть! Он стабилен! Мы держим связь! Полтора десятка километров, не меньше!

Я отпустил контроль. «Взгляд» мгновенно отскочил назад, в привычные границы полигона, снова обрел кристальную четкость. Я открыл глаза. В лаборатории пахло озоном и раскаленным металлом. Я чувствовал легкую усталость, будто только что пробежал кросс.

— Ну? — спросил Ваня, который все это время стоял замер у рубильника, боясь пошевелиться.

— Ваня, — сказал я, всё еще находясь под впечатлением. — Это… Это как сидеть за штурвалом самого быстрого самолета в мире. Только без самолета.

— Значит, вышло? — уточнил он.

— Товарищ Чумаков, — голос Трефилова дрожал от торжества. — Это не просто «вышло». Это означает, что мы только что изменили правила игры. Навсегда. Теперь нам не надо гадать. Вы можете «видеть» цель. И наводиться на нее. Берлин… — Он с силой стукнул кулаком по столу, отчего затрещали стеклянные колбы. — Берлин теперь не просто точка на карте! Он станет целью для нашего прицела!

Он выдержал паузу, глядя на нас сверкающими глазами.

— Но сначала… сначала мы доведем систему до ума. Научимся держать фокус на больших дистанциях. И тогда… тогда, товарищи, можно будет совершить прыжок, который изменит ход войны!

Потребовались еще сутки напряженной работы, в течение которых профессор Трефилов, не спавший уже насколько дней, перепаивал схемы, заменял лампы на более мощные, укреплял шины питания и дорабатывал систему охлаждения, которая теперь шипела и булькала, как небольшой паровой котёл.

Мы с Ваней, как могли, ему помогали. И вот он настал, тот самый момент. Машина, слегка увеличившаяся в размерах и оплетенная новыми жгутами проводов, гудела глубоким, уверенным басом. Я приготовился и открыл пространственный переход.

— Начинаем! — сдавленным от волнения голосом скомандовал Трефилов.

Я мысленно рванул «взгляд» через портал. Он помчался, уже не угасая и не покрываясь помехами, через подмосковные леса, поля, над спящими деревнями. Проскочил Тулу, затем Орел. Картинка оставалась стабильной и четкой. Я видел колонны грузовиков на дорогах, дымки из труб, одиноких лыжников в полях. Машина гудела ровно, лишь слегка повышая тон.

— Курск… Белгород… Харьков! — выкрикивал я названия городов, мелькавших внизу. Профессор и Ваня, не отрываясь, смотрели на меня, боясь пропустить слово. — Днепр… Река подо льдом…

Расстояние перестало играть роль. Оно просто исчезло. А я стал практически всевидящим. Берлин уже был доступен. Досягаем. И я это чувствовал.

— Достаточно! — наконец скомандовал Трефилов, и я, затушив портал, открыл глаза. В ушах стоял оглушительный гул, хотя в лаборатории было почти тихо. — Получилось… — прошептал профессор, снимая очки и протирая глаза. Его руки дрожали. — Телепортация на сверхдальние расстояния… Теперь она возможна.

О достигнутом успехе было немедленно доложено товарищу Сталину. Ответ пришел на удивление быстро — нас с нетерпением ждали. Мы вновь собрались в знакомом кабинете. За огромным столом сидел товарищ Сталин, неподвижный, с потухшей трубкой в руке. Рядом, поблёскивая круглыми стёклышками пенсне, сидел товарищ Берия.

Трефилов, немного задыхаясь от волнения, доложил о сути своего открытия. Сталин слушал молча, не перебивая, лишь изредка переводя взгляд на меня и на Чумакова. Когда профессор закончил, вождь медленно разжег потухшую трубку.

— Это значит, — тихо и задумчиво произнес он, — что теперь ви можете бэзбоязненно пэрэместиться в любое место? В любую точку?

— Так точно, товарищ Сталин! — чётко ответил я.

— Лаврентий Павлович, у вас есть что-то для товарища Чумы? — произнес Сталин, повернувшись к наркому.

Берия молча, плавным движением руки подал мне через стол плотный запечатанный пакет из грубой бумаги.

— Материалы нашей разведки в Берлине, — голосом пояснил он. — Фотографии, планы, описания. Адреса, распорядок дня и привычки Вилигута и Левина. Всё, что смогли собрать.