— Теперь ты принадлежишь сам себе, мой юный друг, — донесся до меня голос Королевы Маб, звучащий как будто издалека. Она не смотрела на меня, её взгляд был прикован к саркофагу, к тому, кто теперь в нём сидел.

Моё внимание тоже приковал Оберон. Он поднялся с каменного ложа. Его движения были медленными и скованными, словно мышцы за долгие столетия неподвижности закаменели. Он с хрустом повернул голову влево-вправо, разминая шею, и его горящий взгляд снова упал на меня.

— Благодарю! — произнес Всадник исполненным величия голосом. — Наш совместный путь был труден и тернист, но мне не о чем сожалеть. Ты оказался достойным человеком, имеющим право на собственную жизнь.

И ведь он действительно был мне признателен, я чувствовал это своим даром. К тому же, в нем навечно осталась частичка меня, как и во мне — его. И мы оба это чувствовали. Я бы даже сказал больше — между нами осталась какая-то никому невидимая связь. Крепкая, неразрывная, как абсолютная магическая клятва верности. Знать бы еще, чем она обернётся в будущем.

Внезапно ледяная пустота внутри сжалась, неожиданно превратившись в тоску — острую, режущую «по живому». Я сделал шаг назад, опершись о холодную стену мавзолея. Мои руки внезапно задрожали. Долгожданная свобода вдруг оказалась тяжелее, чем я мог предположить.

Маб наконец оторвала взгляд от Оберона и посмотрела на меня. В её глазах, полных слёз, читалось не только сострадание, но и тревога.

— Он не солгал, — тихо сказала она, словно повторяя мои не озвученные ощущения. — Ты свободен. Но ни одно из свершившихся здесь сегодня деяний не проходит бесследно. Отныне твоя душа навсегда отмечена его печатью, равно как и его сущность несёт в себе частицу тебя. Отныне вы связаны. И разорвать эту связь невозможно.

Всадник в теле Оберона тем временем поднялся на ноги.

— Маб права, — его голос больше не гремел, а звучал приглушённо, с лёгкой хрипотцой пересохшего горла. — То, что мы разделили, навсегда останется между нами. Ты носил в себе Апокалипсис, мальчик. Ты был моим сосудом, моим тюремщиком, моим соратником. А еще ты был мной, пусть и недолго. И теперь, когда ты свободен, в тебе осталась пустота… Как и во мне…

Он протянул ко мне руку, и я увидел, что она испещрена такими же тёмными прожилками, какие были и у меня, когда Чума ещё был во мне.

— Береги себя, Роман, — произнес Первый Всадник, когда я пожал его руку. — И помни: если твоей жизни или душе будет угрожать реальная опасность, я это почувствую. И я приду.

Маб неожиданно приблизилась ко мне и мягко коснулась пальцами моего виска.

— А сейчас отдохни, мой мальчик, — прошептала она мне на ухо, и её слова окутали моё сознание тёплым, густым туманом.

Усыпальница древнего бога поплыла перед глазами, краски смешались в неясную акварельную размытость. Последнее, что я почувствовал, прежде чем погрузиться в целительный сон, — это лёгкое, почти невесомое прикосновение к плечу. Как будто кто-то положил на него руку. Тяжёлую, знакомую руку.

И тихий, едва уловимый шёпот в самой глубине моего сознания, которого больше там не должно быть произнёс:

— Спи, братишка. Я покараулю…

Я очнулся на мягкой траве у подножия Зелёных Холмов. Голова была ясной, но в груди по-прежнему ныла та самая пустота — будто вырвали кусок души. Я лежал, глядя в высокое перламутровое небо, и чувствовал лёгкое головокружение. Вокруг царила непривычная тишина.

Рядом никого не было. Ни Маб, ни Оберона, ни вездесущих мелких и летучих тварей — фей. Лишь порывистый ветер гулял по склонам, принося с собой запах влажной земли и пахучих трав. Я приподнялся на локте, озираясь. Рядом стоял глиняный кувшин с водой и лепёшка, ещё тёплая, будто только из печи.

Я пил воду маленькими глотками, чувствуя, как она возвращает меня к жизни. Лепешка оказалась с мёдом и травами, изумительная на вкус. Внезапно воздух вокруг меня сгустился, и из него, словно из ниоткуда, возникла Королева Маб. Она выглядела усталой, но на её лице играла лёгкая, почти невесомая улыбка.

— Ты жив. И всё ещё цел. Я рада, — сказала она, и в её голосе снова зазвучали те самые колокольчики.

— Где он? — спросил я, даже не уточняя, о ком речь.

— Ушёл. Ему нужно время, чтобы привыкнуть к новой форме. Но он вернётся очень скоро.

Маб внимательно посмотрела на меня, и в её взгляде читалась та самая всепоглощающая скорбь, что была на её лице в усыпальнице. Но теперь к ней добавилась ещё и надежда.

— Пойдем, товарищ Чума, — произнесла она. — Если всё ещё можно так тебя называть. Чума ведь ушёл…

— Я привык к этому имени, — пожал я плечами. — Не вижу смысла его менять.

— Тогда пойдем, товарищ Чума, — повторила она, — у нас еще много дел.

Мы медленно пошли по извилистой тропе, ведущей к её чертогам. Она сделалалёгкий взмах рукой, и воздух перед нами затрепетал, будто поверхность воды. Внутри этого мерцающего «эллипса» поплыли и закрутились знакомые узоры — такие же, как на её подарке — портальной печати.

— Скажи мне, — произнесла она, указав на проекцию печати, зависшую в воздухе перед нами, — ты ведь пользовался моим подарком?

— Да, — согласно кивнул я. — Этот подарок спас жизнь не только мне, но и дорогим мне людям. Я еще не поблагодарил тебя за подарок, о величайшая из королев…

— Не стоит благодарностей, — взмахнула она рукой. — А те порталы, что ты использовал… — продолжила она свой ненавязчивый допрос. — Неужели ты, просто изучив одну-единственную печать, сам научился формировать пространственные врата?

Вопрос прозвучал непринуждённо, но я почувствовал за ним жгучий интерес.

— Да, — признался я. — Я попытался «разобрать» конструкт на составляющие формулы и руны, чтобы понять принцип действия… Но это получилось… неидеально. Хоть моё заклинание тоже работает. Но порой меня заносит куда-то не туда, куда я намеревался попасть. Что я делал не так, прекраснейшая из королев?

Маб кивнула, будто мои слова лишь подтвердили её догадку.

— И это абсолютно естественно. Ты подошел к процессу как ремесленник, что видит лишь «механику» процесса, но не чувствует саму ткань мироздания. Пространство — это не статичная пустота, оно живое и дышащее. Его слои находятся в постоянном движении, смещении и колебании. Понимаешь, о чём я?

— Пока не очень, — честно признался я, мотнув головой.

Маб улыбнулась, и её глаза заискрились азартом учёного, объясняющего любимый предмет подающему надежды ученику.

— Представь, что пространство — это не застывший лёд, а бурная река. Ты же не можешь просто воткнуть в неё шест и ожидать, что он будет стоять ровно? Его снесёт, изогнёт, течение вырвет и унесёт. Так и твои порталы. Ты создаешь статичный конструкт — свой «шест», но он находится в постоянно меняющемся потоке. Без синхронизации с локальным течением пространства-времени в точке входа и выхода, он будет всего лишь хаотичным прыжком в бурлящий поток. И этот поток выплюнет тебя в случайной точке, куда его прибьёт. Но иногда, ты можешь попасть и туда, куда собирался.

Она сделала ещё один легкий взмах рукой, и мерцающий эллипс перед нами исчез.

— Тебе нужно не просто «нарисовать» дверь, товарищ Чума. Тебе нужно ощутить ритм мироздания в точке своего исхода и точке назначения, найти момент гармонии между ними. Лишь тогда твой узор впишется в саму структуру пространства, а не будет для него инородным воздействием. Без этого твой портал никогда не будет стабильным.

Я молча слушал, осознавая всю глубину своего невежества. Я был слепцом, наобум тыкающим палкой в карту звездного неба, при этом надеявшимся попасть в конкретную звезду. А подключение к порталу машины Трефилова, генерирующей излучение Божественной Благодати — по сути, самой гармонии мира, и помогло достигнуть наивысшего «просветления», увидев воочию точку выхода.

— Понятно, — выдохнул я, осознав горькую правду. — Я понял, насколько всё сложно. Значит, нужно чувствовать эту… гармонию?

— Именно, — подтвердила Маб, улыбнувшись.