— С-с тех п-пор, как п-пратиш-шка Ш-шума уш-шел в п-портал. Лих-хорук п-подумал — с-сдес-сь т-тих-хо и ф-фкус-сно. Очень вкккусно. Дош-шдус-сь п-пратишку с-сдес-сь. Ф-фрах-хи с-сначала с-суетилис-сь, п-пегали… а п-потом с-стали тих-хими-тих-хими… Как дальш-ше п-пудем ф-фес-селиться, п-пратиш-шка Ш-шума?

— Дальше…

И не скрывая ничего, я поведал Лихоруку о своих дальнейших планах, предложив ему убираться подальше, иначе он тоже может погибнуть в огне Божественного Гнева.

— Было бы у меня сил побольше, старина, может, всё могло пойти бы по-другому…

— С-сил мало? — переспросил мой одноглазый друг. — Так ф-фос-сьми у п-пратишки Лих-хорука! Ты ше мош-шешь! Мы с-сф-фясаны до с-сих-х пор!

Черт! А вот об этом я совсем забыл, ведь абсолютная клятва связывает нас двоих навеки. И если погибну я, погибнет и злыдень. А вот его смерти я бы не хотел допустить. Ведь он мне действительно стал настоящим братом. И не только по духу, но и по крови. И что же мне теперь прикажете делать?

— Ф-фос-сьми с-с-силы… Ф-фос-сьми! — продолжал канючить злыдень. — Мош-шет этох-хо и х-хф-фатит?

— Ладно… — тяжело вздохнув, понимая, что это ничего не изменит, уступил я, скользнув по нашей магической связи, чтобы оценить запасы Лихорука. — И сколько у тебя там силы осталось? Я ведь половину получа…

Заглянув в резерв злыдня, я оторопел. Да что там оторопел — я реально охренел от увиденного! В его резерве плескался поистине бездонный океан магии. Это было невозможно. Внутри его резерва содержалось столько сил, которых с лихвой хватило бы, чтобы сотворить заклятье поистине планетарного масштаба.

— Братишка… — выдохнул я, на этот раз с примесью суеверного страха. — Да ты… это… как ты умудрился? Я же у тебя половину забирал!

Лихорук хихикнул, довольный произведённым эффектом. Его единственный глаз сиял, как маленькое злое солнце.

— П-пратиш-шка Ш-шума тратил, а п-пратиш-шка Лих-хорук — нет. А ещ-ще п-пратиш-шка Лих-хорук умеет х-хорош-шо куш-шать! Они фс-се с-сладко с-спали, и их п-пыло мнох-хо! — Он причмокнул своими тонкими губами. — О-ош-шень м-мнох-хо. Ф-фот и накопил.

— Накопил⁈ Братишка, ты даже не представляешь, что ты сейчас сделал… — Я схватил злыдня в охапку и закружился с ним по мостовой. — Ты ведь, дружище, спас всех нас… Ну, я надеюсь на это…

Я медленно перевёл дух, осмысливая открывающиеся перспективы. План, который ещё минуту назад казался безумным самоубийством, можно было переиграть. Зато другой вдруг обрёл чёткие железные очертания.

— Теперь хватит, братишка… — сказал я, и в моём голосе снова зазвучала уверенность. — Ещё как хватит. — Я открыл портал и, прихватив Лихорука, прыгнул обратно в Москву.

Кабинет вождя был погружен в полумрак, нарушаемый лишь тусклым светом настольной лампы, отбрасывающим гигантские, пугающие тени на стены, уставленные книгами. Воздух был густым от табачного дыма и тяжкого, невысказанного напряжения последних недель.

Сталин стоял у карты, его лицо, изможденное бессонницей, было похоже на высеченное из старого камня. Он резко повернулся, когда за его спиной открылся сияющий портальный выход, и мы с Лихоруком материализовались в центре кабинета.

Глаза вождя, отдающие болезненной краснотой, сузились, но в них не проявилось и тени удивления. Кажется, за годы войны он перестал удивляться чему бы то ни было.

— Нэ ждал вас сэгодня, товарищ Чума… — произнес Иосиф Виссарионович, рефлекторно взяв в руки трубку со стола.

— Так вышло, товарищ Сталин, — произнёс я, отпуская Лихорука, который тут же растворился в одной из теней в углу.

Я не стал тратить время на предисловия и буквально в двух словах поведал вождю обо всём, что со мной произошло в Берлине. Ну, и о бесценном подарке моего одноглазого братишки, конечно.

— Значит, товарищ Чума, тэперь мы можем вдарить Гневом Господним по всем фронтам? — тоже не растекаясь мыслью по древу, спросил Иосиф Виссарионович. — И размазать эту фашистскую гадину со всеми их нэкротическими созданиями?

— Так точно, товарищ Сталин! — четко отрапортовал я. — Мы очистим нашу землю огнем. Таким огнем, который выжжет с корнем всю эту мерзость!

Наступила тишина, нарушаемая лишь тиканьем больших напольных часов. Сталин подошел к столу, взял телефонную трубку.

— Собрать в Ставке командующих всех фронтов… Да, срочно!

Приказ был отдан, и он стремительно полетел по линиям специальной связи. Уже через несколько часов кабинет Сталина начал наполняться людьми в генеральской форме. Лица командующих были омрачены печатью недоумения и тревоги. Приказ, который они получили, не укладывался ни в какие рамки военной науки: немедленно, в течение суток, отвести все войска на рубежи, обозначенные на картах жирными красными линиями. Без боя. Оставляя позиции врагу.

Сталин, стоя у карты, обвел собравшихся своим тяжелым гипнотическим взглядом.

— Дирэктива ясна, товарищи полководцы? Ваша главная задача — обэспечить организованный отход наших войск. Бэз паники. Бэз потерь живой силы и тэхники. Чтобы ни один наш солдат нэ остался на обозначенных тэрриториях, по которым ми нанесём удар нашим новым и мощным оружием. Это приказ!

Вопросы замерли на губах у командующих. Но они были солдатами и привыкли подчиняться, хоть и считали этот маневр немыслимым риском. Однако спорить с Верховным не посмел никто. Через несколько минут кабинет опустел, и аппараты связи загудели, разнося по фронтам приказ, которому суждено было стать самым немыслимым в истории этой войны.

Мы же с Лихоруком не теряли ни секунды. Едва штабисты скрылись за дверью, как вождь пригласил меня к карте, испещрённой десятками меток.

— Вот они, товарищ Чума, основные узлы сопротивления противника. Места их наибольшей концентрации и живых, и некротов Вилигута. Начнем с уничтожения самых крупных…

Портал развернулся с сухим треском, похожим на разрыв бумаги. Мы шагнули из табачной мглы кабинета в кромешный ад под Сталинградом. Воздух дрожал от гула моторов и лязга гусениц танковых частей врага. А вот многочисленные орды живых мертвяков, наоборот, стояли тихо и неподвижно, ожидая приказа командиров из СС. Наши части уже организованно начали оставлять свои позиции, но враг пока медлил, не понимая, с чем это связано. И это было нам на руку. Нужно было только дождаться необходимого момента.

— П-пратиш-шка Лих-хорук х-хотоф-ф поф-фес-селитс-са! — довольно просипел злыдень, в предвкушении потирая костлявые лапы. — И пош-шрать!.

— Тогда за дело, братишка, — кивнул я, чувствуя, как из него через нашу магитческую связь хлынул ко мне тот самый бездонный океан силы.

Я воздел руки. Небо, затянутое дымом пожарищ, и отчего-то густо окрашенное красным, почернело, став тяжелым и низким, словно крышка гроба, отлитая из свинца. Вихри энергии, истекающие из моих рук, напитав магический конструкт, закрутились в спирали, образовав гигантский «огненный глаз» прямо в небесах.

И оттуда, из центра этого «всевидящего ока», пролились на нашу грешную землю слёзы убийственного дождя из огня и серы. И в этом огненном полумраке заплясали ветвистые молнии цвета расплавленного золота.

Это и был Гнев Господень — сокрушительно пламя, низвергнутое с небес. Оно ударило по земле, осветив всю округу ярче, чем в полдень. Я видел, как испаряются реки, как плавятся скалы, как немецкая орда обращается в пар и пепел, не успев издать ни звука. Заклятье пожирало всё на своем пути, выжигая саму скверну, очищая землю до основания.

Танковые дивизии вермахта, еще секунду назад грозившие прорвать фронт, обращались в расплавленный металл. Живые мертвецы Вилигута, эта мерзкая пародия на жизнь, испарялись первыми, их проклятая магия мгновенно перегорала в очищающем пламени Гнева. Немецкие солдаты тоже исчезали, рассыпаясь пеплом, не успев проронить даже звука.

Это было страшно до жути. Злыдень же, прячась за моей спиной, неистово хихикал, впитывая эманации страха, боли и ужаса, которые испускали в мир иной тысячи и тысячи проклятых фашистских душ, вновь пополняя его магический резерв.