Однако, была вероятность, что кто-то из них может оказаться за пределами германской столицы и, уцелев, взять власть в свои руки. Так что нужно было действовать наверняка. Я должен лично прибыть в Берлин, убедиться, что все выродки на месте, а уже потом задействовать Гнев.

И я бы рад ударить целенаправленно, не стирая с лица земли целый город со всеми его жителями, но Гнев Господень — это оружия массового поражения. Возможно, что я тоже не сумею уцелеть от своего удара. Но я был готов пожертвовать своей жизнью, чтобы зачистить это змеиное гнездо. Я чувствовал вес этого выбора на своих плечах. Холодная ясность, пришедшая после долгих и мучительных раздумий — Берлин должен был пасть.

Моё сердце сжалось. Выбор был чудовищным, но простым. Взвешивая на невидимых весах миллионы чужих жизней против еще больших миллионов жизней своих, я понимал, что математика здесь бессильна. Это был выбор между двумя полюсами Зла. Зло во имя Добра, во имя Победы… Не так ли я планировал свои действия изначально, попав в проклятую шкуру ведьмака?

Гнев… Этого слова было достаточно, чтобы по спине пробежала ледяная дрожь. Это была не просто могучая сила, это была Кара, которую я собирался обрушить на головы виновных и невинных. И я должен был это сделать. Один-единственный, тотальный, всеуничтожающий удар. Не два, не три меньших по фронтам — а один. Последний резерв, последняя надежда…

С этим я и явился в кабинет вождя.

— Я направляюсь в Берлин, Иосиф Виссарионович, — тихо, но четко произнёс я. Голос не дрогнул, и это удивило меня самого. — Я должен быть уверен… Удар всего один — и он должен быть точен.

Я встретился взглядом со Сталиным. В его усталых глазах я увидел лишь тяжелую, почти отеческую грусть и безмерную тяжесть тех решений, что выпадают на долю правителей.

— Когда отправляетэсь, товарищ Чума? — Сталин медленно кивнул, его взгляд опустился на карту, где жирной красной линией был обведён ненавистный город.

— Как только попрощаюсь с семьёй, — ответил я. — И еще… мне будет нужна оперативная информация о местоположении верхушки рейха. Чтобы никто не ушел от нашего возмездия.

— Информация у вас будет. Желаю удачи, Роман Михайлович. И… — Он запнулся, подбирая слова. — Постарайтесь вижить, чэго бы вам это нэ стоило. Вы нужны своей стране!

Я вышел из кабинета, и тяжесть принятого решения навалилась на плечи с удвоенной силой. Я не знал, вернусь ли. Но я знал, что иного пути нет. Один удар. Я должен был принести этот ненавистный город в жертву ради миллиона жизней моих соотечественников. Такова была ужасающая арифметика войны. Но я уже принял решения, и был готов.

Я забежал в кремлёвскую лечебницу, где вот-вот должна была разродиться нашим общим ребёнком Глафира Митрофановна. Попрощался быстро: долгие проводы — лишние слёзы. Сказал, прости любимая — война. Очередное задание — не больше. Обнял жену, Акулину, деда-мертвеца, наказав им беречь друг друга, и быстро слинял, сославшись на спешку.

Дождался обещанной информации — паролей и явок наших глубоко законспирированных агентов, кто может пролить свет на нахождение таких лиц как Гитлер, Гиммлер, Геринг, Геббельс, Борман. Как только информация будет у меня, разведчики должны будут эвакуироваться из Берлина, а я нанесу последний удар возмездия…

Задерживаться в Москве больше не имело смысла, и я открыл портал. Едва я шагнул в разрыв реальности, меня подхватил вихрь из света и тьмы. Пространство вокруг вздыбилось и разорвалось, а сознание на миг вырвалось из тела, закружившись в водовороте внезапного видения.

Небеса, но не те, благостные, что на иконах. Сияющие чертоги дымились и пылали — в яростной схватке сошлись легионы в ослепительных доспехах и полчища с опаленными крыльями. Грохот был таким, что, казалось, рушится само Мироздание.

В самом эпицентре сражались два исполина — незнакомый мне крылатый ангел, размахивающий пылающий мечом, и Люцифер, с которым мне доводилось встречаться. Я увидел, как в самую гущу сражения с раскатом грома врезалась колесница, управляемая могучим седобородым стариком.

Я не понимал, что происходит. Это было словно мираж, как вспышка, длившаяся всего лишь мгновение. Я видел, как древние божества, с которыми я познакомился в мире Королевы Маб, врываются в бойню… А потом видение исчезло, сменившись привычной чернотой пространственного перехода.

Я так и не узнал, чем закончилась та небесная битва. Меня выбросило из портала на одной из знакомых улиц Берлина, неподалёку от забегаловки, в которой я встречался с генералом Беком. Я сделал шаг, едва удерживая равновесие и внимательно оглядываясь по сторонам.

Мое появление осталось незамеченным, но что-то было не так. Я еще раз прошелся взглядом по улице, стараясь уловить причину моего беспокойства. Сначала я отметил гнетущую неестественную тишину. Город в этом районе Берлина казался каким-то… вымершим, что ли… Лишь ветер шелестел обрывками афиш и газет, катающимися по тротуарам.

Когда я прошел дальше, я увидел и местных жителей. К моему изумлению, они двигались медленно, очень медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление воздуха. Их фигуры были согбенными, лица — серые, осунувшиеся, с потухшими глазами, устремленными куда-то внутрь себя или вообще в никуда. Они походили на сомнамбул, людей в глубокой «спячке», едва передвигающих ноги.

Особенно это бросалось в глаза, когда мимо, пошатываясь, прошел патруль, не обративший на меня никакого внимания. Солдаты шли, не глядя по сторонам, их форма висела мешками на исхудавших телах. Они выглядели больными и угасающими.

Я замер, пытаясь осмыслить это странное состояние города. И в этот момент мои магические чувства, всегда находившиеся настороже, уловили нечто… знакомое? Знакомое до боли, до мурашек на коже, почти родное — тонкая ядовитая эманация, пропитавшая собой каждую пылинку окружающего меня эфира.

Она была похожа на зловонное дыхание, на шепот безумия, который не слышен уху, но который ощущаешь душой. И я знал чей это отпечаток — след сущности, питающейся страхом и отчаянием, твари, что высасывает из людей их жизненные силы.

— Братишка… — произнёс я с теплотой, вспомнив о своём одноглазом друге — злыдне, злобном духе и энергетическом вампире — братишке Лихоруке.

Он был где-то рядом. Ведь я оставил его в Берлине, рассчитывая, что придётся еще вернуться сюда. Эманации злыдня витали повсюду, словно миазмы над болотом. Это объясняло жуткую спячку города, эту апатию «живых мертвецов». Просто Лихорук пировал, пожирал последние остатки воли, надежды и жизни этого места. Ну, да, ведь здесь были мои враги. А к ним злыдень был беспощаден.

«Эй, дружище! — мысленно позвал я Лихорука. — Я вернулся!»

Не успел я это «произнести», как меня едва не свалил с ног тут же материализовавшийся рядом злыдень.

— П-ратиш-ш-шка Ш-шума ф-фернулс-ся! — радостно прошипел он, и мы крепко обнялись.

— Твоя работа, братишка? — Обвел я взглядом сонный квартал.

— П-пратиш-шка Лих-хорук реш-шил п-подкормитьс-ся, — довольно оскалился злыдень свое очаровательной зубастой улыбкой. — Это же ф-фрах-хи? А п-пратиш-шка Ш-шума хоф-форил, ш-што ф-фрах-хов ш-шрать мош-шно.

Я не мог не рассмеяться, глядя на его сияющий единственный глаз. В его искривлённой морали была своя, зловещая логика. Да, я действительно говорил, что с врагами можно не церемониться. Но я, конечно, не ожидал, что он устроит такой… всеобъемлющий пир.

— Ну, братишка, ты здесь, я смотрю, разошёлся не на шутку. Давно тут хозяйничаешь?

Лихорук, всё ещё обнимая меня за плечи своими костлявыми лапами, поволок меня за собой, как будто спеша похвастать своими достижения. Что и говорить, я ведь старался держать его в «черном теле», не позволяя вредить людям. А здесь злыдень оторвался, медленно вытягивая из фрицев все соки, оставляя немощные оболочки, способные лишь на медленное, сомнамбулическое существование.