И тут вековечную Тьму разрезало ярким Светом — чистым, резким, абсолютным. Он мгновенно разогнал багровый полумрак тронного зала, насытив воздух, пропитанный запахом серы, промозглого холода и старой крови, приторным ароматом Святости и благовоний.

Люцифер медленно поднял голову. Его кошачьи зрачки сузились в щёлочки, вбирая непривычное зрелище. Тени во дворце взвыли и отползли в угол, словно живые. Лица, заточенные в камень, застонали. Багровый свет рун померк перед этим всепроникающим сиянием.

Даже огненные жилы в троне Люцифера на мгновение застыли, их пульсация прервалась, подавленная Светом. В янтарных глазах Падшего вспыхнул огонь — не гнева, но изумления. Тени его крыльев зашевелились беспокойно, сгустившись вокруг него защитным покрывалом.

В центре зала, где мгновение назад была пустота, теперь стоял он. Метатрон. Его фигура излучала Божественный Свет, но не слепящий, живой и яростный, как сияние Творца, а холодный и бездушный, как свет далёкой звезды. Архангел был облачён в простой белый хитон и наброшенный на плечи гиматий — плащ-накидку кроваво-красного цвета.

Как ни странно, но доспехи Метатрон проигнорировал, несмотря на свое появление в стане «извечного врага». Однако, смятение, написанное на его прекрасном ангельском лице, объяснило всё Люциферу лучше любых слов — Писарь Божий просто так отчаянно спешил, что забыл облачиться в доспех.

Люцифер с достоинством выпрямился на троне, мгновенно позабыв про хандру, только что мучающую Владыку Ада. Холод камня вдруг отступил, сменившись знакомым жаром. Огненные жилы в янтаре снова ожили, и их пульсация теперь билась в унисон с внезапно закипевшей кровью в жилах Падшего.

— Метатрон, — голос Люцифера прозвучал низко и глухо, — ты совсем уже охренел? Явиться в сердце Ада во всем ангельском блеске — вершина тупости!

Метатрон не ответил сразу. Его пронзительный взгляд, лишенный привычного для небожителей высокомерия, судорожно скользнул по стенам с фресками, по отползающим теням, по самому Люциферу, словно архангел не сумел сходу придумать ответ на неприкрытое оскорбление. Воздух трещал от напряжения двух противоположных «метафизических» начал, шипел и исходил призрачными клубами дыма там, где Свет сталкивался с Тьмой.

— Твои оскорбления сейчас неуместны, Самаэль! — наконец выдавил Метатрон. — Наш идеально выстроенный Порядок вот-вот полетит в Тартарары!

Люцифер медленно, с преувеличенной театральностью, поднял бровь. Он почти наслаждался этим визитом и напрочь потерянным видом сияющего архангела.

— Серьёзно? В Тартарары? И что же произошло, о великий страж Божественного Порядка? Потерял голос или перо сломалось?

— Оставь свои дурацкие шутки! — В голосе Метатрона уже явно слышалось отчаяние. Он сделал шаг вперед, к трону Люцифера, и Свет вокруг него вспыхнул ярче, заставив тени под потолком взвыть и сжаться в комок. — Скоро мы все сдохнем — окончательно и бесповоротно!

Слова повисли в воздухе, густом от противоборствующих сил. Багровые руны на колоннах помертвели окончательно, и даже огненные жилы в троне замерли, будто прислушиваясь. Беспокойство на лице Метатрона было настолько неподдельным, и так чуждо обычной его невозмутимости, что насмешливая ухмылка нехотя сползла с губ Люцифера.

— Всё настолько печально и непоправимо?

Он выдержал паузу, а его янтарные глаза хищно прищурились, изучая странное поведение архангела.

— Всё пропало! Всё пропало! — запричитал Метатрон. — Мы все умрём! Армагеддон уже запущен! А я жить хочу!

— Подумаешь, умрем… — Флегматично пожал плечами Люцифер. — Я давно уже низвергнут, и давно уже пребываю в самой жопе жопы этого мира — в Аду! — И он дико захохотал, заставив архангела вздрогнуть. — Мне ли бояться конца? Для меня он станет лишь избавлением.

Люцифер медленно поднялся с трона. Тени его изломанных крыльев взметнулись, обретая на мгновение форму исполинских языков огня. Жар, исходящий от Владыки Ада, стал настолько непереносимым, что янтарный престол за его спиной «заплакал», словно оплывающая свеча, заставляя архангела прикрыть лицо и отступить.

— Мы все должны сдохнуть! Ибо это правильно! — Голос Повелителя Преисподней грянул, как удар гонга, заставляя содрогнуться камни под ногами. И в эти слова он заключил всю тяжесть бесчисленных эпох, вся мощь той силы, что когда-то была Денницей — Утренней Звездой. — Ибо только так мы сумеем искупить всё, что совершили!

Метатрон замер. Его божественный свет вдруг померк, затмившийся тенью невыразимого ужаса. Он смотрел прямо на Люцифера, и в его глазах не осталось ничего, кроме неприкрытого страха.

— Ты обезумел, Самаэль! Одумайся, пока не поздно!

Исполинская тень Люцифера колыхнулась, вбирая в себя отсветы адского пламени. Верхняя губа поползла вверх, обнажая зубы, а на губах заиграла опасная, почти безумная улыбка. Он медленно, с наслаждением растягивая слова, произнес:

— Одуматься? Наоборот, мой дорогой братец, я наконец-то обрёл настоящую ясность ума. У меня было время пораскинуть мозгами со времён низвержения.

Он шагнул навстречу Метатрону, и тот, против воли, отступил. Свет, исходящий от архангела, откатился, словно живой, сжимаясь под натиском непреклонной Тьмы Люцифера.

— Ты боишься небытия, Писарь? А я приветствую его! Это единственная дверь, ведущая из этой ловушки, в которую мы загнали сами себя…

— О чём ты? Я не понимаю! — продолжая пятиться от заполняющей тронный зал Тьмы, воскликнул Метатрон.

Люцифер медленно покачал головой, и в его взгляде, внезапно потухшем, мелькнула тень бесконечной усталости, столь же древней, как и само мироздание.

— Ты никогда не поймёшь, ибо ты — раб! Такой же, каким попытался сделать и всё человечество! Какие же они «рабы божьи», когда они истинно дети Его? Для тебя, и таких как ты, есть только Порядок и Хаос, Свет и Тьма, Добро и Зло, Повелители и рабы. — Голос Падшего утратил прежнюю ярость и стал тихим, почти задумчивым, отчего его слова прозвучали еще весомее. — Но мир, который создал Отец, не чёрно-белый. Он — как бесконечно многогранный алмаз. В нём есть мириады оттенков, полутонов, которые ты, слепой исполнитель, никогда не способен был разглядеть.

Владыка Ада снова сделал шаг вперёд, но уже не с угрозой, а с грузом неизмеримой скорби.

— Я поднял мятеж, потому что был таким же недалёким и увидел лишь одну Грань Творения — «несправедливость» дарованной человеку свободы воли. Мне показалось, что Отец ошибся, вознеся их так высоко. Я требовал Абсолютного Порядка, того самого, что ты сейчас так яростно защищаешь. Но, Господи, как же я был слеп!

Люцифер остановился, и его взгляд ушёл куда-то вглубь веков, будто он вновь переживал те скорбные времена.

— Теперь же, проведя здесь, в этой ледяной пустоте, вечность, осмысливая каждый шаг моего Низвержения… я понял. Замысел Отца был совершенен. Этот мир — Его великая симфония, где наше Падение и их Вознесение, страдание и счастье, грех и искупление — всего лишь ноты в единой мелодии. Без Тьмы нет Света, без Сомнения — нет Веры, без Выбора — нет Свободы. И если бы я не поднял тот бунт… его обязательно нужно было бы придумать…

Падший архангел обвёл рукой свой чертог, янтарный трон, «фрески страданий» и клубящуюся Тьму.

— Я смотрю на эти фрески каждый день, — его взгляд скользнул по стенам, запечатлевшим моменты их низвержения. — И с каждым тысячелетием я вижу не наказание, а… необходимость. Без нашего мятежа не было бы их свободы. Без нашего греха — их возможности искупления. Мы стали той самой Тьмой, что оттеняет их Свет.

Он поднял глаза на Метатрона, и в его янтарных зрачках плясали отблески далекого адского пламени.

— Всё это… всё это было нужно. И если бы мне дали шанс всё переиграть, вернуться в тот миг до бунта… — Он замолчал, и в тишине прозвучал его вздох, полный непостижимого сожаления. — Я бы остался стоять у Его Престола. И молча наблюдал бы, как разворачивается Его великий, немыслимый и прекрасный Замысел.

— Ты свихнулся, братец! — рассерженной змеёй зашипел Метатрон. — Мы — ангелы, венец творения Отца, а не какие-то там жалкие людишки, старые боги, либо кто-то еще!