Я застыл на месте, ощущая, как по спине пробежал холодный пот. Каин медленно выпрямился, его ссутуленные «старческие» плечи расправились, а пальцы, до этого казавшиеся почти человеческими, вытянулись, превращаясь в острые когти. Его бледная кожа потемнела, покрываясь паутиной черных прожилок, будто под ней запульсировала сама тьма.

Сухожилия на шее резко обозначились, как толстые канаты. Челюсть Каина сдвинулась, вытягиваясь вперед. Клыки, уже длинные и острые, стали еще больше, обнажаясь в оскале. Его губы оттянулись, обнажая ряды мелких, иглоподобных зубов — тех самых, что могут дробить даже крепкие кости и легко вырывают куски живой плоти.

Глаза, прежде лишь тлеющие алым, вспыхнули ярким пламенем, зрачки сузились в вертикальные щели, как у хищника, уже готового вонзить зубы в свою жертву. Искаженное лицо Каина обнажило его истинную суть — не просто очень и очень древнего вампира, но первородного монстра — их прародителя.

Но самым страшным и непредсказуемым была его тень. Отброшенная на стену (и это ночью, лишь при свете луны), искаженная и неправильная — не человеческая, не звериная, а какая-то… Я даже слов подобрать не смог — будто за спиной Каина шевелилось нечто большее, чем просто силуэт, — что-то древнее, темное, с крыльями, которых у него… не должно было быть.

— Ответь, пока я еще могу сдерживаться! — Его голос теперь звучал как скрежет когтей по стеклу. — Или мне придётся силой вырвать правду из твоих уст!

Вольга Богданович решительно шагнул вперед, окутавшись призрачным сиянием магической защиты, но Каин лишь широко «улыбнулся» — слишком широко и неестественно. И я понял, что эта защита его не остановит.

— Где. Ты. Видел. Её? — каждый его звук был обнаженным лезвием, вспарывающим окружающую тишину.

Матиас отступил на шаг, опустив голову, будто бы не смея даже смотреть на своего Патриарха в таком состоянии. Дедуля предупредительно положил руку на рукоять палаша, которым лишь недавно сражался с Афанасием, но я едва заметно покачал головой — сейчас малейшая провокация могла обернуться полнейшей катастрофой.

— Я не знаю, о чем ты говоришь, — невозмутимо солгал я, ощущая, как дрогнул его взгляд.

— Лжешь! — Резкий рывок — и внезапно он оказался прямо передо мной, настолько близко, что я почувствовал его ледяное дыхание. Его пальцы впились в мои плечи, как стальные клещи.

— Не играй со мной, смертный! Её метка на тебе… — И он уперся острым когтем мне в шею, именно туда, куда укусила меня его мамаша-демоница. — Ты пахнешь ею… — Он провёл языком по клыкам, будто пробуя воздух. — Она была здесь. Не так давно… Или…

Его взгляд резко метнулся к дому, и сердце у меня упало.

— Или она до сих пор здесь… — прошептал Каин, и в его голосе вдруг прозвучало что-то… пугающее. — Мать!!! Ответь мне!!!

Тьма вокруг нас резко сгустилась, воздух наполнился гулом «низкочастотного» шёпота — будто Лилит откликнулась на его голос.

— Это невозможно… — пораженно произнёс Вольга Богданович.

И тогда я понял — мы все в смертельной опасности. Потому что, если Каин найдёт её… он либо освободит её… либо попытается убить. Мне было неизвестно, с какой целью он ищет свою мамашу.

Тень за спиной Каина ожила, сливаясь с ночью, и я понял — времени больше нет.

— Пескоройка! — крикнул я, и земля вздыбилась под ногами Каина, но было уже поздно.

Упырь исчез. И в тот же миг из окон особняка донёсся звон разбитого стекла, засверкали всполохи магических ударов и потянуло перегаром эфира. Как я не пытался предотвратить катастрофу — она произошла! Пескоройка «стонала» под ногами, словно живое существо, она пыталась всеми силами удержать чужака, но Каин уже был внутри — как молния, как кара, как сама смерть, пронзившая барьеры, которые веками охраняли Перовских.

А потом тьма взорвалась яркой вспышкой чистого Света — Божественной Благодати. Похоже, что отец Евлампий тоже даром времени не терял. Когда звон разбитого стекла сменился грохотом рушащегося камня, я бросился к особняку, Вольга Богданович — следом.

Внутри особняка царил настоящий хаос. Зал, где еще полчаса назад мы «спокойно» обсуждали судьбу мира, теперь был разрушен. Стены покрылись трещинами, словно их раскололи ударом гигантского кулака. Потолок провалился и провис, удерживаясь буквально «на соплях», а сквозь образовавшиеся дыры пробивался лунный свет, выхватывая из тьмы клубы пыли и изломанную мебель.

В центре раскуроченного зала застыл Каин. Он стоял, обнажённый — похоже, что чей-то магический удар испепелил его одежду. Однако, на его тело, покрытое чёрной сетью вен, заполненных пульсирующей тьмой, это никак не повлияло. А его тень, огромная и крылатая, шевелилась за спиной, как живая.

А перед ним застыли трое: ведьмак Афанасий, Черномор и Глория. Основательно изломанное тело отца Евлампия обнаружилось в углу зала, а над ним склонились Глаша с Акулиной, пытаясь оказать священнику первую помощь. Похоже, что Каин оказался монаху не по зубам, либо упырь действовал настолько стремительно, что батюшка успел нанести лишь один единственный удар, не причинивший древнему монстру существенного вреда.

Никитин стоял, сжимая в руках серебряный клинок — тальвар[2], вспомнил я название этой индийской загнутой сабли, покрытый древними рунами, переливающимися в темноте сине-зелёным неоном. Похоже, он считал, что серебро, да еще и с магической начинкой сможет причинить упырю вред. Его лицо было сосредоточено — он был готов к схватке с упырём не на жизнь, а на смерть.

— Лучше уйди, упырь! — прорычал Афанасий, вставая в боевую стойку. — Иначе, я тебя выпотрошу!

Каин даже не взглянул на него. Его глаза, горящие алым пламенем, были устремлены на стену — ту самую, за которой была расположена «картинная галерея», в стене которой и была замурована она — Лилит, первая женщина на земле, первая жена Адама и мать вампирского патриарха Каина.

— Мать… — прошептал упырь, и этот шёпот был страшнее любого рёва.

И в этот момент Афанасий технично рубанул монстра своим магическим клинком. Серебряное лезвие вгрызлось в плечо Каина, оказавшееся твёрдым, словно камень. А из раны выплеснулась не кровь, а чёрная смола, застывшая в воздухе черными каплями, наподобие янтаря, которые со стуком рассыпались по остаткам расколотого мраморного пола.

— Ты осмелился поднять на меня руку, ничтожество⁈ — изумленно прошипел Каин, явно не ожидающий, что оружие Афанасия сможет причинить ему хоть какой-то вред.

И в следующее мгновение тень за его спиной раскрылась — как гигантские крылья нетопыря, как разверзнутая пасть чудовища вечной бездны, как врата ада — и ударила ведьмака.

Афанасий отлетел в сторону, словно безвольная тряпичная кукла, со всего размаха врезавшись в стену. Рёбра ведьма хрустнули, меч выпал из его ослабевших рук. Он с трудом сумел встать на колени, после чего его обильно вырвало кровью.

И тут в бой вступил Черномор. Карлик-маг, обычно язвительный и насмешливый, сейчас был серьёзен, как никогда. Он выскочил из тени полуразрушенной стены, держа в руках посох из чёрного дерева. Навершие посоха было искусно украшено резной черепушкой, глазницы которой исходили гнилушечным зелёным мерцанием.

Он резко крутанул посохом над головой, так что застонал разрываемый воздух, а затем выкрикнул древне заклинание. Воздух закипел вокруг коротышки. Энергетическая волна ударила Каина, но тот лишь покачнулся под напором чудовищного количества силы, которую бородатый карлик вложил в удар.

Черномор побледнел. А упырь-прародитель шагнул к коротышке и, схватив его за горло оторвал от земли.

— Черномор? — с удивлением узнал он уродца. — Вот уж не думал, что встречу тебя еще раз на этом свете… Я думал, что ты уже сгнил тысячу лет назад.

— Не дождёшься, Каин! — с трудом протолкнув воздух сквозь передавленное горло, просипел Черномор.

— Ты жалок, шут! — выплюнул ему в лицо упырь. — Что ты можешь без своей бороды?

Вторая рука упыря ощетинилась острейшими, словно бритвы, когтями, которыми он в одно мгновение отмахнул Черномору бороду по самое не хочу, мгновенно лишая и меня доступа к запасу сил. Боевые заклинания, почти готовые сорваться с моих пальцев, мгновенно погасли.