— А дальше-то что? — зашептал Славик, глаза его горели, а пламя в камине замерло, затихшее, будто прислушиваясь.

— А дальше всё опять пошло наперекосяк, — вздохнул Вольга Богданович. — Добро и Зло смешались на земле, как в кипящем котле. Человек, получив свободу, стал часто выбирать не самый верный путь. И нет на свете ни одной беды, ни одной войны, ни одной слезинки, которая не была бы следствием той самой свободы воли. Люди сами творили свой Конец Света — медленно, по капле, день за днем. Одни — злом, другие — равнодушием…

Мальчик совсем притих, обдумывая услышанное.

— Но это же… не совсем страшная сказка, деда, — наконец произнес он. — Это… какая-то грустная.

— А кто сказал, что сказка о Конце Света весёлой будет? — проскрипел старик. — Так вот, предвидел всё это Творец, и повелел: когда «Чаша грехов и терпения» в мире переполнится, что будет означать, что мир, созданный Им плох и нежизнеспособен — явятся они — Всадники Апокалипсиса, чтобы низвергнуть сей несовершенный мир в горнило Первозданного Пламени. А сам ушел по другим делам… А у тебя, дружок, я смотрю уже глазки слипаются?

Славик, и правда, сладко зевнул, потер кулачками глаза и прижался к угловатому плечу деда.

— Ладно, — прошептал он. — Про Всадников в другой раз… Страшная сказка…- И малец заснул, а пламя в камине почти угасло, оставив лишь багровые угли, которые тихо потрескивали в тишине.

Вольга Богданович посидел еще немного, слушая ровное дыхание внука. Затем осторожно, с неожиданной для мертвеца нежностью, приподнял его. Мальчик бессильно обвис у него на руках, погруженный в глубокий детский сон. Дед нес его в спальню, и ни одна половица не издала ни звука под его ногами. Он уложил Славика в кровать, поправил подушку и укрыл одеялом до самого подбородка, на мгновение задержав взгляд на его спокойном лице.

Вернувшись в гостиную, он вновь уселся в свое кресло-качалку. Легкий скрип старых деревянных полозьев нарушил звенящую тишину. Вольга Богданович уставился на очаг, где переливались багровым жаром последние угли. В их пульсирующем свете ему виделись не абстрактные узоры, а дела минувших дней — великие битвы, павшие воины, мрак и пламя, сквозь которые довелось пройти этому миру.

Он протянул к огню руку, и угли на миг вспыхнули ярче, будто отзываясь на просьбу старого друга. А мертвец сидел и смотрел, как прогорающие угли с тихим шелестом провалились в зольник, и комната окончательно погружается во тьму. Но старик не двигался и не засыпал — мертвые не нуждаются в этом. Он просто смотрел в темноту и вспоминал…

Первыми в начале января 1943-го года зашевелились фрицы, неожиданно развернув полноценные контрнаступления по всем фронтам. Они эшелонами подвозили новое пополнение некротов к линиям боевых столкновений. И это были новые, улучшенные твари, практически не поддающиеся потокам Благодати полковых капелланов.

Силы Красной армии не дрогнули, буквально врастая в землю на обороняемых рубежах, но наше наступление захлебнулось. Никто не мог понять в чём дело, пока я не увидел первые тела новых зомби, которые мне доставили для исследований. И едва я на них взглянул, как тут же понял — именно я был виновником такого катастрофического положения на фронте.

Да-да, как не прискорбно это осознавать. Дело в том, что когда я взглянул на первое тело некрота, доставленное на мою базу, то сразу понял, в какой момент я совершил чудовищную ошибку. Изувеченный труп, лишённый головы, оказался покрыт магическими письменами с головы до ног.

И в этих формулах, пусть и видоизмененных, переработанных, я узнал те защитные конструкты, с которыми противостоял нападению ангелов в Берлине. Не знаю, как мне не пришло в голову разнести в пыль уцелевший дом Шульца, пол, стены и потолки которого мы тщательно расписали рунами до нападения.

Те конструкты, что нас защитили от небесного гнева, были вывернуты буквально наизнанку, извращены и приспособлены для совершенно иной цели — защиты мертвой плоти некротов от Божественного Света. Чертов Вилигут оказался куда проницательнее меня.

Теперь мои же доработанные формулы охраняли мертвых солдат вермахта. Некроты, покрытые этими письменами, были неуязвимы для нашего самого мощного оружия — потока Благодати. Теперь лишь холодная сталь, огонь и мужество наших солдат могли их остановить, но ценой просто невероятных потерь.

Ирония судьбы была беспощадной: защита от Божественной кары теперь оберегала творения самого дьявола. Потоки Благодати «отскакивали» от некротов, как горох от стены. Священники отныне были практически бессильны, лишь несколько монахов из ранга «преподобных», «старцев», «или 'святых угодников» с поистине железной Верой, всё еще могли что-то противопоставить врагу.

Моя гребаная невнимательность обернулась против всей страны. Я создал щит, а враг выковал из него меч. И теперь этот меч был направлен в сердце моей Родины. Я должен был найти способ срочно это исправить. Но как уничтожить то, что было создано, чтобы выстоять против самих Небес? И еще я знал, что времени на чистые эксперименты у нас уже не было. Фронт трещал по швам под натиском мертвых немецких полчищ.

И тут меня осенило — я вспомнил не о щите, а о мече. О самом страшном и разрушительном оружии, которое только может представить себе человеческий разум. О том, что не шло ни в какое сравнение с ангельским воинством, ибо было сильнее их. Я вспомнил о Гневе Господнем.

Настоящий Гнев был отнюдь не потоком Благодати, а всесокрушающим ураганом, апокалиптическим огнем, выжигающим саму «душу» творения. Если защитные руны «от ангелов» могли блокировать немилосердную энергию Небес, то что они смогут противопоставить настоящей ярости уничтожения?

Ничего. Абсолютно ничего. Это был единственный ответ. Но чтобы быть уверенным, нужно применить его… План был безумен и отчаянно прост. Нужно было не защищаться, а нанести удар, призвать настоящую Божественную Кару. От которой не должно было существовать никакой защиты.

Но страшило меня не это, а последствия от применения этого чудовищного оружия, рядом с которым даже ядерная бомба не шла ни в какое сравнение. Там, где бушевал Гнев, ничего не будет расти долгие годы, а то и столетия — сама земля умирала под его губительной силой. А ведь это наша земля…

Но я, всё-таки, решил применить это оружие на том участке фронта, где ситуация стала совершенно катастрофической, где колонны некротов уже прорывали нашу оборону, угрожая окружением и гибелью целым армиям. С этим я и пошел к Верховному. Я ожидал всего, особенно после того, что необдуманно совершил… Или не совершил…

Сталин, выслушав мой сбивчивый, но четкий доклад, молча закурил трубку и прошелся по кабинету.

— Товарищ Чума, — наконец произнес он, и его голос не дрогнул. — Все ми совэршаем ошибки… Но ми же и стараемся их исправить. Если ваше… оружие… может остановить врага, вы обязаны его применить. Нэмедленно! А с последствиями ми будэм справляться вмэсте со всэм нашим народом. И ми справимся!

Он не стал вдаваться в детали. Его согласие было равносильно приказу: остановить врага любой ценой. Даже ценой применения этого страшного оружия. Но была еще одна проблема — Гнев Господень был оружием чудовищной мощи, но и энергию он требовал соответствующую.

В прошлый раз, когда я его применил, пришлось образовать сигиллу — «ведьмовской магический круг», использующий суммарные силы всех «ведьм», включённых в него. Но на данный момент никого из одарённых с большим потенциалом у меня под рукой не было. Единственный, кто остался в строю ведьмаков — Том Бомбадил, но магии в его резерве тоже практически не было.

— Товарищ Сталин, — произнёс я, и мой голос прозвучал чужим и надтреснутым. — Есть еще один нюанс. Призыв Гнева… он требует невероятного количества энергии. У меня нет «круга посвященных», как раньше. Моих личных сил хватит… — Я сделал мучительную паузу, — только на один удин мощный удар. Либо на пару-тройку, но куда меньшего воздействия. Может быть… товарищ Сталин… мне выжечь дотла Берлин, как Бог стер с лица земли Содом и Гоморру? Уничтожить одним ударом голову этому чудовищу?