Шаги гремели, как молот по наковальне, и из прозрачной аллеи, меж двух рядов колб, вышел он. Стальной исполин, закованный в латы угольной черноты, испещренные зазубринами и вмятинами от бесчисленных битв. Его шлем, увенчанный грозными рогами, скрывал лицо, оставляя миру лишь прорезь, из которой исходил его пламенеющий взор. В одной руке он сжимал гигантский меч, который тащился за ним по полу, высекая снопы искр из бетона.

— Твою мать… — почти беззвучно, выдохнул Ваня, осознав, кто к нам приближается.

Левин указал нам на черного рыцаря с деланным радушием.

— Полагаю, представление не требуется?

Но приближающийся рыцарь его напрочь проигнорировал. Его светящийся за опущенным забралом взор был прикован ко мне. И только ко мне. Он сделал еще шаг, и лязг его доспехов отозвался глухим эхом, заигравшим меж стеклянных колб. Он замер, его шлем склонился набок, а из его глубины исторгся низкий грубый голос, больше похожий на рёв раненого бегемота.

— Червь… — проревел он, и обдал меня такой древней ненависть, что моя собственная на миг отступила, уступив место холодному узнаванию. — Как червем был, так им и остался! Ты стал настолько жалок, что не смог управиться даже с собственным сосудом!

Он издал какой-то победный гортанный звук и поднял меч, указывая его острием на мое змеиное тело.

— Посмотри на себя, Чума! Ты не просто жалок — ты смешон! Где твоя истинная суть Вершителя Судеб и Миров? Какой-то жалкий человечек держит тебя в заточении в своей душе, словно трофей! Где твой Венец, Первый? Где твой конь? Ты стал посмешищем в этой ловушке из смертной плоти, и у тебя больше нет власти надо мной! Отныне я Первый Всадник — Раздор!

Я издал предупредительное шипение, и моя погремушка застрекотала, наполняя жутким треском этот мрачный зал. Я приготовился к броску, чтобы раздавить этого наглого ублюдка, стереть его с лица земли… Заточенный в моей душе Первый Всадник глухо заворчал — каждое слово Второго било по нему больнее любого меча, и я больше не смог сдерживать Чуму.

Да и не хотел, если честно. Гнев Всадника, копившийся века, и моя собственная ярость слились воедино, создавая чудовищный симбиоз. Я чувствовал, как моё сознание, моя личность, всё, что делало меня мной, внезапно отступает, задвигается в тень, в глухой угол собственной души. И я уступил ему место, став всего лишь зрителем, заложником в своём теле.

А на передний план хлынула лавина древнего нечеловеческого сознания. Оно было холодным, безжалостным и бесконечно могущественным. Моё змеиное тело внезапно замерло, а затем начало стремительно меняться, вновь превращаясь в некое подобие человека.

Преображение заняло буквально мгновение. Где секунду назад был громадный змей, готовый к атаке, теперь стоял он — Чума, Первый Всадник Апокалипсиса. Казалось, что сам воздух вокруг него зазвенел, когда Первый вернул себе привычную форму — высокого крепкого мужчины с ослепительно сияющим венцом на голове.

Левин перестал улыбаться. Его деланное спокойствие куда-то испарилось. Он хоть и был тем еще ублюдком, но ублюдком-учёным, который увидел нечто «первозданное», ту самую силу, о которой ходили лишь легенды. Еще один Всадник, уже третий, которого ему удалось лицезреть воочию, кроме Войны и Голода. Теперь для «полного комплекта» не хватало лишь Смерти.

А вот железная поступь Войны, всего мгновение назад такая уверенная и незыблемая, дрогнула. Он непроизвольно отступил на шаг, и его меч с сухим лязгом чиркнул по полу. Пламя в прорези его шлема пылало уже не только ненавистью — в нём читался еще и первобытный страх, который он усиленно старался запрятать поглубже.

Но от моих синестетических возможностей это было невозможно утаить. И Первый Всадник тоже прекрасно чувствовал его страх, ведь наши чувства до сих пор были если не едины, то плотно связаны. Тишину вновь нарушил Раздор. Его голос, пытавшийся звучать с прежней мощью, выдавал едва заметную дрожь.

— Ну вот… Ты принял наконец-то свой истинный облик, Чума. Но это ничего не меняет! Ты тянул слишком долго! И тебе уже меня не остановить!

Чумa не шелохнулся. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Казалось, что он даже не слушает эти жалкие потуги Войны, пытающегося его уязвить посильнее.

— Ты слышишь меня, червь⁈ — не выдержав молчания Первого, завопил Раздор, топая ногой с такой силой, что само здание содрогнулось. — Я требую то, что принадлежит мне по праву сильного! Ты слаб! Ты лишь тень Всадника! Ты…

Но Чума на всю эту тираду лишь презрительно скривил губы:

— Ты недостоин Венца Первого Всадника!

Раздор взревел от ярости и унижения. Он рванулся вперёд, его меч, высекая снопы искр, описал сокрушительную дугу и… Меч прошел сквозь моё тело, как сквозь дым, не причинив мне ни малейшего вреда, и вонзился наполовину в бетонный пол.

Заворожённо наблюдая из глубин собственного сознания, я ощущал каждую частицу своей былой формы, теперь подчиненной безраздельной воле Первого. Он не просто носил корону — он словно на самом деле был ею. Сияющий Венец на его челе был, отнюдь, не украшением, а воплощением абсолютной власти, символом права отдавать приказы, которым не смеют перечить остальные Всадники.

Раздор, оглушенный собственным промахом, на миг застыл, всем своим железным весом навалившись на рукоять меча, воткнувшегося в пол. Из-под его забрала, вместе с клубами перегретого пара, вырвалось хриплое рычание. Он не мог понять, ка и не мог принять того, что произошло. Он, чье оружие могло разить целые цивилизации, не смог поразить то, что стояло прямо перед ним.

— Как⁈ — Его голос гремел, но в нем уже не было прежней уверенности, лишь яростное недоумение и всё усиливающийся страх. — Ты… ты не должен… Только не в этом теле! Ты же не подчинил себе сосуд… Ты должен быть уязвим!

Первый Всадник медленно повернул к нему голову. Его взгляд, лишенный всякой теплоты, скользнул по гигантской фигуре Войны, и в этом взгляде было столько холодного превосходства, что даже Левин, бесстрастно наблюдавший за схваткой двух столпов мироздания, непроизвольно съежился.

— Оболочка здесь ни причём, — голос Первого прозвучал тихо, но каждое слово врезалось в сознание, как острое лезвие. — А ты думал, что надо всего лишь сразить сосуд? Мне жаль тебя, Второй, неужели ты до сих пор не понял, что пытаешься сражаться с идеей? А идею нельзя разрушить мечом, брат. Вот когда ты это поймешь, может быть, тогда этот Венец и станет твоим. Но я в этом очень сомневаюсь.

Я-он сделал шаг вперед, и Раздор, вопреки всей своей воинственной природе, инстинктивно отступил, с скрежетом выдернув клинок из пола.

— Ты жаждал силы, что дает Право Первого? — Чума протянул руку, и его пальцы сомкнулись в пустоте, но воздух вокруг задрожал, наполнившись гулом невидимой мощи. — Ты хотел сам решать, кому и когда сеять разруху, приближая Конец Света? Ты хотел управлять Всадниками? Отдавать приказы Чуме, Голоду и Смерти?

Раздор молчал, его «железная» грудь тяжело вздымалась. Пламя в прорезях шлема пылало чистой, неразбавленной яростью.

— Отдай мне Право! — прогремел наконец Война. — Ты всё равно им не пользуешься! Ты недостоин! Я сильнее! Я!

— Сила? — Чума усмехнулся, и звук этот был леденящим. — Ты знаешь лишь одну ее грань — грубую мощь. Ты — молот, Война. Инструмент, а не Мастер. Инструменты не отдают приказы. Они лишь служат. А вот если инструмент сломался — его чинят или… его меняют…

— НЕТ! — взревел Раздор, и его гнев, помноженный на унижение, достиг критической точки. Он вновь вскинул меч, забыв о том, что не может принести вреда Первому

Но Чума был быстрее. Он не сделал ни единого движения, но пространство между ними сгустилось, стало вязким и тяжелым. Гигантский меч Завоевателя замер в воздухе, будто упершись в невидимую, абсолютно непроницаемую стену.

— Ты забыл своё место, — холодно изрёк Первый. — И я напомню его тебе. Вновь. И это уже во второй раз. Третьего уже не будет, брат. На колени, Орудие!

Левин вытянул шею, стараясь не упустить ни единой детали. Непреклонная железная воля Войны дрогнула и была сломлена древней силой, исходящей от Чумы. С оглушительным лязгом, похожим на стон поверженного титана, Раздор, Второй Всадник Апокалипсиса, тяжко рухнул на одно колено, не в силах противиться приказу, а его меч вывалился из ослабевшей длани.