— Frisches Fleisch… Saubere Energie… für die Zukunft… [Свежая плоть… чистая энергия… для будущего…]

Похоже, что эта тварь чувствовала Ванин светлый дар, и хотела его отведать. А вот хрен тебе! Я шагнул вперёд, закрывая собой ослабевшего напарника. Мой «Воздушный таран» был готов, я чувствовал его сгустившуюся мощь в своих ладонях. Магический конструкт был готов сорваться, и я чувствовал его горячую пульсацию. Ещё мгновение… Я замер, приготовившись к схватке.

Эсэсосвец-монстр тоже застыл, насторожившись, его уродливая голова склонилась набок, словно прислушиваясь к чему-то. На его обезображенном лице отразилось вожделение, а из приоткрытого оскалившегося рта побежала тягучая черная слюна, капающая ему на грудь.

И в эту секунду тишины я услышал слабый, едва различимый звук позади себя. Щелчок. Я мельком глянул через плечо. Ваня, бледный как полотно, схватил прислоненный к стенке автомат. Его пальцы сами нащупали затворную раму и дёрнули её. Этот знакомый звук на секунду разогнал оцепенение.

Гребаный оберштурмбаннфюрер рыкнул, и его пасть чудовищно растянулась (теперь в неё легко влезла бы и моя голова), сверкнув неожиданно огромными и острыми зубами. А потом он прыгнул к нам со всей дури. Выбора у меня уже не осталось.

— Получи, тля! — крикнул я, выбрасывая вперёд ладони.

Воздух, сжатый и спрессованный моей магией до каменного состояния, рванул от меня волной, с грохотом ударив в тварь и размазав её о противоположную стену. Только кости захрустели, и чёрная слизь забрызгала портрет фюрера. Но существо, стекшее на пол почти кровавой кашей, стало тут же подниматься.

«Вот же, сука, какой неубиваемый! — подумал я. — Ведь я своим ударом ему все кости раздробил…»

Решил, что этого достаточно. Но не тут-то было. Эта черная слизь, похожая на вареную смолу, тянулась за ним, стягивая в кучу разбросанные по комнате отдельные куски плоти и костей, вновь собирая эту тварь воедино. Он собирался, как чертов конструктор, и его раны затягивались этой самой черной гадостью.

— Да ну, нахер! — хрипло выдохнул я, судорожно кастуя новое убойное заклинание.

Твари снаружи вновь яростно заскребли в дверь, и металлический шкаф, которым я её завалил, сдвинулся на сантиметр, издав протяжный, угрожающий скрип. Мы оказались между молотом и наковальней. С одной стороны — восстанавливающийся ублюдок, словно грёбаный жидкий терминатор, а с другой — стая его подручных, готовых ворваться в любую секунду.

Эсэсовец уже почти обрел прежнюю форму, но его голова так и осталась разбитой и бесформенной, но та самая нечеловеческая улыбка снова расползлась по его восстановившемуся лицу. И он вновь шагнул в нашу сторону.

— Fleisch… Kraft und Seele… [Плоть… сила и душа…] — Вновь забулькало у него в глотке.

Ваня, собрав последние силы, прошептал:

— Если что, командир, не поминай лихом…

— Не дождёшься! — Вернул я напарнику недавний должок, уже формируя в ладони огненный шар. Авось, сумею зажарить кабанчика.

Чудовище сделало очередной шаг, и я, не целясь, метнул ему в рожу своим файерболом. Раздался не крик, а какой-то визгливый вой, словно раскаленным железом ткнули в живое мясо. Дымок потянулся от его кожи, а черная слизь на лице забулькала и стала сворачиваться, словно вареный белок. Эсэсовец отшатнулся, закрываясь руками, на которых начала обугливаться кожа.

— Работает, Ванька! — радостно закричал я. — Еще повоюем!

Ублюдок выл и сипел, а снаружи яростный штурм запертой двери достиг своего апогея. Слышался уже не скрежет, а мощные удары — уродцы бились в дверь, раскачивая шкаф. И тут вдруг мой огненный мячик дрогнул, померк, а затем и вовсе погас — этому гаду как-то удалось с ним справиться.

В темноте, освещенной теперь только слабым светом магического светляка, я увидел, как фигура в углу медленно выпрямилась. Его обожженное лицо исказилось в гримасе абсолютной и бездонной ненависти. И тут же установившуюся тишину разорвал оглушительный удар. Дверь с треском подалась внутрь, шкаф упал на бок, и в проеме, возникли тёмные силуэты. Десятки голодных глаз загорелись в темноте.

У меня сжалось сердце. Казалось, это конец. Но в следующую секунду все эти твари, словно по команде, замерли и… покорно расступились. В проеме появилась ещё одна фигура. Коренастая, худая и горбатая, с непомерно большими руками и головой. Она шла медленно, не спеша, и в тишине было слышно лишь мягкое шлепанье её босых ног по бетону, да клацанье острых когтей.

Я думаю, вы уже догадались, кто это был? Конечно же братишка Лихорук, могучий злобный дух — злыдень, о котором я думать забыл во всей этой круговерти. В одной из его глубоких глазниц под выпяченными надбровными дугами горел маленький, злой огонёк. Но он был гораздо ярче, чем у всех остальных тварей, словно далёкое зелёное солнце.

Он остановился на пороге, а его голова повернулась в сторону эсэсовца. Оберштурмбаннфюрер в углу зашипел, но не в ярости, а почти что подобострастно, низко наклонив голову. Лихорук в ответ презрительно рыкнул, а затем распахнул свою огромную пасть и шумно втянул в себя воздух.

Конечно, это только со стороны могло показаться что он втягивал просто воздух, а в магическом зрении было прекрасно видно, как злыдень, словно мощный пылесос, высасывает из окружающих тварей их силы.

Эсэсовец, только что излучавший зловещее превосходство, вдруг замер, словно почувствовав, что что-то пошло не так. Его уродливая, да еще и основательно обугленная физиономия исказилась не ненавистью, а животным, примитивным ужасом.

Из его горла вырвался какой-то булькающий, захлебывающийся визг, полный такого дикого отчаяния, что по спине пробежали мурашки. Но жалко мне его не было — гад по праву получил то, что заслужил. Он инстинктивно отшатнулся, прижимаясь к стене, его длинные пальцы с почерневшими ногтями беспомощно заскребли по бетону.

Остальные твари, продолжающие торчать в проеме двери, словно окаменели. Их яростный рык и скрежет моментально сменились тихим, жалобным повизгиванием. Голодные огоньки в их глазницах померкли и заморгали, как плохие лампочки, а тела, еще секунду назад готовые к прыжку, начали мелко-мелко дрожать, сотрясаясь в такт нарастающей вибрации, что исходила от злыдня.

Твари, постепенно лишаемые сил, начали разрушаться. Этот процесс был не стремительным, а мучительно медленным, как таяние грязного снега. Уродцы у дверей начали падать один за другим. Их кожа сморщилась, будто бумага в огне, кости трещали и ломались под собственной тяжестью.

Один из них попытался вцепиться в дверной косяк, но его пальцы рассыпались в труху, а сам он осел на колени и «заплакал» — из пустых глазниц хлынула черная, густая жижа, похожая на чудовищные жуткие слезы.

Эсэсовца процесс разложения тоже не миновал — его черная «жидкая» плоть начала буквально «вскипать». В его глотке булькнул невнятный стон, больше похожий на предсмертный хрип.

— Nein… nein… — вырвалось у него.

Он пытался сделать шаг назад, но его ноги уже не слушались — они теряли форму, расплываясь в вязкую кашу. «Тени» под его кожей зашевелились, как черви, вырываясь наружу аспидно-черным дымом, который с непередаваемы блаженством втягивал в себя Лихорук.

Я видел, как кожа эсэсовца начала стекать с костей, как расплавленный пластик. Он уже не кричал, а лишь хрипел, захлебываясь собственной распадающейся плотью. От его подручных тварей и вовсе мало что оставалось — они оседали на пол жидкими, зловонными лужицами, которые тут же начинали сохнуть и испаряться, тоже поднимаясь к пасти Лихорука тонкими струйками черного дыма. Воздух наполнился смрадом тления, смешанным с запахом древней забытой магии.

Но самое жуткое было то, что я «чувствовал» каждую каплю их силы, всю ту тьму, что Лихорук вобрал в себя. В груди зажглось — будто мне влили расплавленный металл прямо в сердце. Кровь в висках застучала так, что чуть не лопнули сосуды.

По телу разлилась волна странного жара, но не обжигающего, а живительного. Сквозь усталость и боль, съедавшие меня, прорвалась чужая, дикая сила. Она была грубой, необузданной, но до боли знакомой.