— Верховная ведьма, — мрачно напомнил я, отставляя стакан. Сладкий вкус чая окончательно сменился горьким привкусом предстоящих трудностей. — Ну, и старина Вили еще тот знаток древних рун.

Ваня вдруг хмыкнул. В его взгляде вспыхнула знакомая озорная искра.

— Руны, говоришь? Невидимые? А что… если… — Он посмотрел на меня, и я сразу понял, куда он клонит. — Мы снова сыграем в догонялки со временем? На такой скорости эти чары ведь могут и не сработать.

Мысль была дерзкой, почти безумной. Но именно такой, какая нам была нужна.

— Могут, но это рискованно, — возразил я, тоже чувствуя, как внутри загорается тот самый азарт. — Мы не знаем, как эта магия взаимодействует с нашим ускорением. Может, всё будет наоборот — соберём разом на себя все конструкты…

Мы замолчали, снова уставившись на план. Он уже не казался просто листом бумаги. Это было поле боя. С нарисованными линиями коридоров и комнат, где были тесно переплетены страх, смерть и магия. Но теперь у нас был ключ. Пусть неполный, пусть с риском, но был.

Я откинулся на спинку стула. Усталость никуда не делась, но её теперь вытеснило холодное, собранное напряжение. Предвкушение грядущего боя.

— Значит, ждём сигнала от Бека, — сказал я, и мои слова прозвучали как приказ самим себе. — А до тех пор — отдых и тренировки.

— Вам может понадобится диверсия, — задумчиво произнёс Шульц. — Что-то, что отвлечёт основную охрану снаружи, что облегчит вам проникновение. Я могу это обеспечить.

Я кивнул — это была хорошая мысль.

— Договорились. Спасибо, герр Шульц.

Мы замолчали, каждый обдумывая свой участок работы. Я снова взял в руки план, водил пальцем по коридорам, мысленно проходя маршрут снова и снова, ощущая подушечками пальцев шероховатость бумаги и холодную угрозу, что исходила от этих линий. Чай на столе остыл уже во второй раз, но нам уже было не до него. Мы прорабатывали план операции.

Ваня схватил со стола карандаш и начал что-то быстро чертить на полях плана, его движения были резкими, энергичными.

— Смотри, — он ткнул грифелем в точку, где главный коридор упирался в развилку. — Здесь, по идее, должна сработать одна из магических ловушек. Мы ее обойдем, забравшись в систему вентиляции. Левин ее явно не учитывал…

— Этого мы точно не знаем, — мрачно сказал я. — Это может оказаться ловушкой в ловушке. Полезешь туда — получишь порцию смертельного газа или чего похуже. К тому же, чтобы пробраться туда, нам придется выйти из аварийного режима.

Ваня нахмурился, но кивнул — мои доводы были логичны.

— Тогда только напролом, — заявил он. — На максимальной скорости.Теоретически, мы можем проскочить быстрее, чем сработают конструкты.

— Теоретически — да, можем, — я почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Но даже одна ошибка, малейшая задержка — и нас либо развеют по ветру, либо заморозят на века, либо мы станем жратвой для мертвяков.

Шульц, молча наблюдавший за нами, неожиданно кашлянул.

— Насчет охраны снаружи… Я могу подготовить диверсионный отряд из немецких коммунистов и антифашистов. По сигналу они начнут штурм главных ворот. Это гарантированно оттянет на себя весь внешний периметр. У Левина там полно живой силы. Но, что будет внутри… — он развел руками.

— Всё, что внутри — наша задача, — сказал я тихо, но так, чтобы каждый услышал. — Пока мы ждем расписание Вилигута, готовьте диверсионную группу. Она точно не будет лишней.

А мы снова погрузились в изучение плана лаборатории. Каждая линия, каждый уголок на карте должен был быть выжжен в памяти. Ведь любая ошибка была непозволительной роскошью. Цена ей была только одна — смерть. Но мы готовы былизаплатить даже такую цену.

— Хорошо бы, прищучить их здесь вместе — Левина и Вилигута, — мечтательно произнёс Чумаков. — Одним выстрелом двух зайцев.

Я лишь горько усмехнулся, не отрывая глаз от бумаги на столе.

— Мечтать не вредно, мой друг. Сомневаюсь, что нам удастся застать их вместе. Будем рассчитывать только на то, что у нас есть.

За этим планом мы просидели целый день, прикидывая, как лучше пробраться в святая святых Левина, запоминая чертеж наизусть и выверяя каждый шаг, каждый возможный вариант развития событий. Воздух на кухне стал густым от напряжения и табачного дыма. За окном медленно гасло небо, окрашиваясь в багровые тона, будто отражая наше внутреннее ожидание бури.

Наконец, я отодвинул от себя план. Глаза болели, тело ныло от усталости, но в голове уже выстроилась четкая, жесткая схема.

— Ладно. Хватит на сегодня. Отдыхаем и ждём, когда Бек даст о себе знать.

Мы с Ваней поднялись в выделенную нам комнатку под крышей. Я потушил лампу, и она погрузилась в сумерки. План, оставшийся лежать на кухонном столе, теперь был мне не виден.

Но он уже был не на бумаге. Он был в моей голове. Каждая линия, каждый угол, каждый поворот. Грядущее поле боя было изучено с особой тщательностью — это один из залогов победы. А мы в этом бою обязательно должны победить.

Тишина давила на уши, и в ней слишком явно слышалось моё собственное сердцебиение. Я лежал и смотрел, как через маленькое оконце ползет по стене бледный свет проезжающего мимо автомобиля. Он медленно скользил по штукатурке, освещая трещины и неровности, словно вычерчивая еще один, неизвестный нам план.

Мы делали самые высокие ставки, и фишками были наши жизни.

«Готовы ли мы заплатить эту цену?» — снова и снова спрашивал я себя. И снова отвечал: «Да, готовы». Потому что цена бездействия стоила еще выше.

Я думал о Вилигуте. О том, как сошлись наши пути. О странных зигзагах судьбы, которые привели меня в Берлин.

На соседней койке заворочался Ваня.

— Спишь? — спросил он.

— Нет.

— Знаешь, а ведь когда это все кончится… я, наверное, буду скучать…

— По ожиданию перед боем?

— Нет. По чувству, что ты на своем месте и делаешь то, что должен.

Он был прав. В этой темноте, в этом холоде предчувствия не было места сомнениям в цели. И это знание приносило странное, горькое успокоение.

— Согласен. Теперь спи. Нам надо набираться сил.

На этот раз, уставшие до предела, мы провалились в чуткий сон, готовые проснуться по первому же сигналу и вступить в бой.

Сон был тяжёлым и без сновидений, как погружение на дно холодного озера. Нас выдернули оттуда насильно — резкий стук в дверь, сухой и нетерпеливый, не оставлявший сомнений: ждать больше не будут.

Мы спустились вниз, на кухню, ещё не до конца придя в себя, но уже собранные внутренним напряжением. За столом, рядом с Шульцем, сидел незнакомый мне военный. Он вскинул на нас взгляд, быстрый, оценивающий, словно сканирующий, и тут же вернулся к чашке кофе, которую держал изысканно-небрежно — двумя пальцами за блюдце.

— Генерал-майор Остер[1], — отрекомендовал его Шульц. — Доверенное лицо Людвига Бека.

— Ханс Остер, к вашим услугам! — произнёс генерал, пожимая нам руки.

Невысокий, подтянутый, с сухощавым лицом аскета, изрезанным сеткой тонких морщин у глаз. Он был одет в безупречно сидящий гражданский костюм, но осанка, прямой взгляд и та особая, привычная власть в каждом движении выдавали в нём кадрового военного. Он излучал ледяное спокойствие, но в уголках его строгого рта пряталось напряжение, которое он тщательно контролировал.

— Господа, — его голос был тихим, но отчётливым, без единой лишней эмоции. — Простите, что прерывал ваш отдых, но мне поручено передать вам срочное известие, которое не терпит отлагательств.

Он отпил глоток кофе, поставил фарфоровую чашку точно в центре блюдца с едва слышным стуком.

— Оно касается нашего общего «друга» — Карла Вилигута. Он прибудет в лабораторию Левина сегодня вечером. Ровно в девятнадцать ноль-ноль.

В кухне повисла гробовая тишина. Даже Ваня, обычно такой неуёмный, замер, переваривая услышанное. Сегодня. Вечером.

— Это… невозможно, — наконец выдохнул он. — Мы не успеем. Подготовка диверсии, координация…

— Следующего случая может и не представиться, — холодно отрезал Остер. — Должен ли я передать генерал-полковнику Беку, что вы отказываетесь?