— Да, я тоже считаю, что наша многострадальная страна нуждается в серьёзной чистке, — произнес 62-летний отставной генерал-полковник. — Мистическая вакханалия Гиммлера, ничем необоснованные действия Гитлера и его приспешников ведут Германию, да и не только её, к пропасти. Они подменяют здравый смысл колдовскими ритуалами, честь офицера — слепым фанатизмом, а веру — сатанинскими суевериями! Это настоящая болезнь, которая разъедает дух армии, да и сам дух германского народа изнутри. — Он помолчал, но я видел, как в его глазах мелькнула «детская обида». — Но одно дело — желать исцеления, и совсем другое — взять в руки скальпель и решительно отсечь всё прогнившее… Вы хоть понимаете, на что идёте?

— Мы понимаем, — кивнул я, — и полностью отдаем себе отчет, что с нами станет в случае провала.

Генерал-полковник откинулся на спинку стула. В его позе читалась борьба — долг присяге, которую он приносил всё еще существующему государству, и ненависть к тому, во что это государство превратилось.

— Хорошо… — почти шепотом сказал он. — Можете на меня рассчитывать, но… — Он сделал многозначительную паузу, чтобы мы с Ваней прониклись серьёзностью момента. — Но есть одно условие, — наконец добавил Бек, и его взгляд стал жестким, каким он, должно быть, смотрел на молодых лейтенантов на тактических занятиях. — Никаких безумных выходок! Никакой самодеятельности! Вы действуете строго по тому плану, который я сам разработаю. Мои люди обеспечат вас всем необходимым и прикроют ваш отход. Любое отклонение — и мы исчезнем, как будто никогда не было этого разговора. Я не могу позволить вам нанести удар по тем, кого вы назвали, и по неосторожности задеть непричастных… Честь немецкого мундира должна быть безупречна. Вы согласны?

Я перевел взгляд на Ваню. Мой напарник, до этого молчавший и с непроницаемым лицом внимавший диалогу, чуть заметно кивнул. Его спокойная уверенность была лучшим ответом.

— Мы согласны, герр генерал, — ответил я, обращаясь к Беку. — Ваш опыт для нас бесценен. Вы лучше знаете свою страну и свой народ. Мы здесь не для того, чтобы учить вас воевать. Мы здесь для того, чтобы выиграть одно сражение, которое вы, по ряду обстоятельств, пока не можете начать сами.

На лице Бека впервые появилось нечто, отдаленно напоминающее улыбку — сухую, напряженную, лишенную всякой радости.

— Прекрасно, господа! Тогда первое, что вам следует знать: Вилигут крайне параноидален. Его охраняют не столько эсэсовцы, сколько его собственные… мистические твари, магические артефакты и колдовские ловушки. Подступы к его резиденции в Вевельсбурге опутаны не только колючей проволокой, но и крайне специфическими знаками, а его родовой замок — и вовсе неприступная крепость. Пройти через них, самому не будучи магом…

— Мы знаем, — степенно кивнул я. — Мы готовы. У нас есть свои методы против его проклятий.

Бек внимательно посмотрел на меня, и в его взгляде я увидел внезапную догадку, что перед ним стоят не просто смелые авантюристы, а люди, вооруженные «Тайным Знанием».

— Так вы тоже из этих… — Он брезгливо поморщился. — Колдуны?

И в этот момент от Вани в сторону отставного генерал-полковника хлынул небольшой поток тихой, но всесокрушающей Силы. Это был не огонь, не молния, это был сам Свет, воплощенный в чистейшей целительной энергии. Лечащей не только тело, но и саму душу.

Свет мягко окутал немца. Он не ослеплял, но был настолько ярок, что заставил Бека на мгновение зажмуриться. Я видел, как всё его тело вздрогнуло, а затем обмякло, напряжение и подозрительность ушли, сменившись изумлением и… покоем. В воздухе слегка запахло озоном, словно после грозы и чем-то неуловимо древним и священным — как в старом, намоленном соборе.

Старый генерал-полковник замер. Он был протестантом, человеком строгой, почти стоической веры, воспитанным на Лютере и Канте. Его Бог был Богом логики, долга и порядка, Богом, чей лик скрыт за строгими догматами. И вот теперь этот напрочь рациональный и вышколенный прусский ум столкнулся с чем-то, что не поддавалось никаким законам физики или теологии.

Он не видел ангелов и не слышал хоралов. Но он «ощутил». Ощутил прикосновение безусловной, всепрощающей Благодати. Это была та самая Благодать, о которой говорили богословы всех конфессий, но которую его собственная церковь описывала сухими, схоластическими терминами.

Это было чувство полной защищенности, словно он, седой старик, несущий на своих плечах грех целой нации, вдруг стал маленьким ребенком, которого держит на руках любящий отец. Все его внутренние смятения, вся его горечь и все сомнения были за мгновение смыты этим потоком чистейшего Божественного Света.

В его душе что-то перевернулось. Рационалист, скептик, штабной офицер, всю жизнь полагавшийся на карты и отчеты разведки, вдруг «узнал» что-то новое. Узнал истину не через доказательства, а через откровение. Он понял, что стоит перед чем-то бесконечно добрым и бесконечно могущественным. И это «что-то» было на стороне этих двух загадочных русских.

Когда свет угас, в кафе воцарилась оглушительная тишина. Генерал медленно открыл глаза. Он смотрел на Ваню не с ужасом или отвращением, а с благоговейным трепетом. Его рука непроизвольно дрогнула, и он едва не перевернул свою чашку с остывшим кофе.

— Так вы… не колдуны, — прошептал он, и его голос внезапно сорвался. В нем не было уже ни капли брезгливости, только потрясение и жажда понять. — Это… это было… Божественное? Mein Gott… Вы — не из Тьмы. Вы… из Света.

Он замолчал, пытаясь перевести дух. Его взгляд блуждал по нашим лицам, пытаясь найти хоть какое-то «земное» объяснение произошедшему, но не находил его.

— Я служил Германии всю свою жизнь, — наконец сказал он, и его слова прозвучали как признание. — Я верил в Бога, как меня учили. Но то, что я только что почувствовал… Это было словно прямое прикосновение Его руки, — выдохнул Бек, и его глаза внезапно наполнились влагой. Прусский генерал, никогда не позволявший себе публичной эмоциональности, не пытался этого скрыть. — Я не думал… не предполагал, что такое возможно за пределами храмовых стен. Хотя слышал, что вы, русские, применяете против живых мертвецов Левина что-то этакое… Но я отказывался в это верить, — признался он.

Он отпил глоток холодного кофе, и его рука уже не дрожала. Взгляд его стал ясным и решительным, словно он наконец-то получил долгожданное подтверждение свыше.

— Мы сделаем это вместе, — твёрдо сказал он, глядя на нас уже не как на потенциальных союзников, а как на инструмент Высшей Воли. — Я предоставлю вам всё необходимое. Мои люди будут ждать вашего сигнала. — Он сделал паузу, и в его глазах загорелся новый огонь — не рационального расчета, а почти религиозной уверенности. — Мы очистим Германию от этой скверны!

— Надеюсь на это, герр Бек, — поддержал я его устремления.

— Что ж, — он достал из внутреннего кармана пиджака часы на цепочке. — Время — наш противник. Для подготовки остаётся совсем немного времени. В ближайший четверг Вилигут и Левин проводят закрытое совещание с сотрудниками «Аненербе» в Берлине, в одном из особняков на «Вильгельмштрассе». Это будет лучший и, возможно, единственный шанс нанести удар по ним обоим одновременно.

Генерал встал, выпрямив плечи. С него словно свалился десятилетний груз. Он снова стал тем Беком, каким был когда-то — блистательным генералом, лидером, готовым вести за собой других.

— За вами Свет, — сказал он, пожимая нам руки на прощание. — А за мной — честь Германии. Этого должно хватить, чтобы свершить то, что должно быть совершено.

Мы с Ваней молча кивнули.

— И помните, герр Вебер, — голос Бека вдруг смягчился, в нем проскользнула почти отеческая нота, — мы играем с огнем, который может испепелить. Не полагайтесь бездумно на свои силы, пусть и столь потрясающе Светлые… Связь будем держать через Шульца, он знает, где меня искать.

С этими словами отставной генерал поднялся, кивнул нам и твердым, размеренным шагом направился к выходу, оставив нас вдвоем с недопитым кофе. Он ушел, а мы остались сидеть за столиком, в воздухе еще витал слабый, почти неуловимый след «священного озона» и чего-то еще, такого же светлого и возвышенного. Я перевел взгляд на Ваню. Он сидел все так же спокойно, его лицо было безмятежным, лишь в уголках губ таилась тень усталости.