Сталин кивнул, словно соглашаясь со своими же словами, и выпустил дым из трубки. Его взгляд скользнул по каждому присутствующему, как будто оценивая и взвешивая. Он медленно прошелся по кабинету, остановившись под портретом Суворова.

— Товарищи, — начал он, и теперь в его голосе зазвучали стальные нотки. — Вы все правы. И святые отцы, и учёные, и даже наш товарищ из мира иного. — Он кивнул в сторону молчавшего князя-мертвеца. — Риск, конечно, имеется. И опасность велика. Но мы должны попытаться…

Он резко повернулся к Берии.

— Лаврэнтий Павлович, подготовь всё к проведению операции. Место встречи нужно подобрать уединенное, подальше от скопления людей… На всякий случай…

— Может быть, подойдёт один из наших монастырей где-нибудь на окраине Москвы? — предложил митрополит Алексий. — Изолированно, толстые стены, хорошая энергетика, освящение… Никаких посторонних — монахов мы временно переместим в другие обители.

— Отличная идея! — оценил Иосиф Виссарионович. — Товарищ Берия, проработайте этот вариант.

Берия тут же отреагировал на это замечание вождя:

— Будет исполнено, товарищ Сталин!

— Товарищ Трефилов и вы, товарищ Чумаков, — Сталин обратился к академику и Ивану, — ваша задача — попытаться создать нэкий «энергетический контур» над этим монастырём с помощью вашей чудо-машины. Чтобы мы могли хоть как-то сдержать Всадника, если что-то пойдет не так. Подумайте, как лучше использовать ваши наработки.

— Мы подготовим установку, товарищ Сталин, — уверенно сказал Трефилов, а Иван лишь молча кивнул, сжав кулаки.

— Ваше Святейшество, Ваше Высокопреосвященство, — продолжил Сталин, обращаясь к патриарху и митрополиту. — Вы, да и вся Церковь — наш духовный щит. Молитвы, святые реликвии… Всё, что даже теоретически может умиротворить или, даже усмирить душу, обличенную во плоть Всадника Апокалипсиса. Я надэюсь, что бессмертная душа товарища Чумы все еще там…

Церковные Патриархи перекрестились.

— Мы сделаем всё, что в наших силах, — ответил митрополит. — Божья воля да свершится!

Сталин подошел к окну и посмотрел на Москву, лежащую в вечерних сумерках.

— Вольга Богданович, — произнёс он, обернувшись. — Ваш внук. Ваша кровь. Что скажете? Как думаете, он её узнает? Жену? Или нерождённого ребёнка?

— Насчет жены — не скажу… — проскрипел мертвец. — Но знаю одно — кровь зовет, Иосиф Виссарионович! Даже сквозь пелены иных миров и личины Апокалипсиса. Ребенка он узнает. Это его кровь от крови. Вопрос лишь в том… обрадуется ли он этому? Или возненавидит то человеческое, что в нем еще тлеет?

В кабинете повисла тягостная пауза. Каждый понимал, что стоит на пороге события, способного изменить ход самого Бытия.

Сталин неторопливо прошел к столу и занял свое место.

— Тогда решено, товарищи! Приступить к подготовке операции «Возвращение». Товарищ Берия, докладывайте лично мне каждые два часа. Совещание окончено.

Двери кабинета едва слышно закрылись за последним из выходивших. В огромном кабинете, пропахшим табаком, остался только он один. Сгущавшиеся за окном сумерки поглотили шпили кремлёвских башен, с замаскированными на время войны звёздами. Сталин выколотил в пепельницу потухшую уже трубку, встал и медленно прошелся по кабинету.

Он снова посмотрел на портрет Суворова. Непобедимого полководца, который знал толк в неожиданных манёврах и сокрушительных ударах. Но это… это была не война. Это была авантюра, попытка на грани безумия, где ставкой была душа. Не чья-то абстрактная, а конкретная — его верного соратника товарища Чумы. И воевать предстояло не с врагом, а с тем, во что этот товарищ превратился.

Взгляд вождя упал на массивный глобус. Мир и без того был так хрупок, балансируя на самом лезвии между созиданием и тотальным разрушением. И сейчас они сами, своей волей, могли ускорить его разрушение.

Он взял со стола свежую папку. На её обложке он уже аккуратно вывел своей рукой: «Операция „Возвращение“. Совершенно секретно». Внутри — пока пусто. Вскоре она заполнится донесениями Берии, схемами Трефилова, отчетами церковников. Но главного — ответа на вопрос, что пересилит в Чуме: ярость «Высшего Существа» или любовь смертного человека — не напишет никто.

Иосиф Виссарионович сел, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Перед внутренним взором проплыли не карты сражений, а лицо Глафиры Митрофановны — спокойное, с твёрдым, но таящим тревогу взглядом. Она согласилась. Она была готова стать приманкой, живым щитом, последней нитью, связывающей возрожденное чудовище с его прошлым.

Сталин открыл глаза. Всё уже решено — сомнения остались глубоко запрятанными где-то в его душе. Отступать было некуда. Он, как обычно, взял на себя всю ответственность. Теперь осталось лишь сделать первый шаг…

Митрополит Алексий действовал с неистовой быстротой, словно сама история дышала ему в спину. Уже к утру древний монастырь на тихой московской окраине опустел. Последние монахи, благословленные им на временное переселение в соседние обители, завершали обход — кропили стены святой водой, окуривали ладаном каждый угол, каждую древнюю икону. Воздух внутри толстых каменных стен гудел от молитв и напряженной Благодати, словно гигантский колокол, готовый вот-вот зазвонить в ожидании незваного гостя.

К полудню под врата монастыря, скрипя колесами по щербатому булыжнику, подъехали два зелёных армейских грузовика. Из кабины первого вышел академик Трефилов, его худая угловатая фигура застыла у ворот монастыря, пытаясь охватить взглядом это монументальное сооружение.

Следом за ним, молчаливый и собранный, вылез из кабины второго грузовика Иван Чумаков. Его взгляд скользнул по ослепительно белым стенам, по темным ликам святых в нишах — он тоже искал здесь не Благодать, а старался прикинуть, где половчее разместить изобретение профессора.

Из кузова второго грузовика, прикрытая брезентом, виднелась груда странного оборудования. По команде Трефилова грузовики заехали во двор монастыря, а солдаты НКВД, приехавшие вместе с ними на первой машине, принялись аккуратно сгружать тяжелые ящики. Работали молча, сосредоточенно, будто таскали взрывчатку, которая могла взорваться от любого неосторожного движения.

— Ребятки, дорогие мои! Соблюдайте осторожность! — Носился вокруг солдат перевозбуждённый пожилой академик. — Каждый блок на вес золота! — не переставал напоминать Бажен Вячеславович, наблюдая, как ящики переносят внутрь.

Установку, которую они с Ваней окрестили «Энергетическим Контуром», решено было разместить в подвале — в самой низкой и удаленной точке монастыря, под алтарной частью. Солдаты, кряхтя, спускали тяжелые ящики по крутым каменным ступеням, обтирая плечами сырые стены узких проходов.

В сыром, пропахшем столетиями и ладаном воздухе зазвучал непривычный лязг металла и гулкие команды. Когда ящиков в подвале набралось изрядное количество, Иван молча подключился к монтажу. Его сильные руки уверенно собирали детали в единый механизм, который, по замыслу, должен был стать невидимой клеткой для силы, не знающей земных преград. Но надолго ли она сможет её удержать, не знал никто. Даже сам Бажен Вячеславович.

Сверху, в пустом храме, где теперь слышалось лишь эхо шагов, митрополит Алексий завершал последние приготовления. Он один за другим расставлял и развешивал по стенам величайшие святыни — древние лампады, чудотворные мощи, храмовые иконы, частицы одежд и личные вещи святых.

Они должны были стать первой линией обороны, второй должна была стать установка профессора. Лицо митрополита было строго и печально. Он молился не о успехе операции, но о милосердии. И о том, чтобы душа, запертая в теле Всадника, нашла в себе силы откликнуться на зов любви, родной крови, а не ярости.

И все же сквозь молитву в его сердце закрадывался холодный, рациональный вопрос: что, если эта сила уже не имеет души? Что, если это чистая, безликая стихия, уже поглотила душу раба Божьего Романа? И вообще, как всё происходит у Всадников, возрождающихся в смертных сосудах, не ведал никто.