Он перевел дух, и его пальцы снова пробежались по бусинам четок, будто ища в них дополнительную опору.

— Господь видит наши сомнения, страх и наши муки. Но Он видит и нашу стойкость. Вы не видите всего, что происходит в духовных семинариях и церквах по всей стране. А я вижу донесения, я слышу голоса братьев… Там все чаще и чаще случаются случаи подлинного, явного обретения священниками Божественной Благодати. Молодые иереи, почти мальчишки, читая молитвы над оскверненными телами, вдруг ощущают прилив такой силы, что воздух вокруг них начинает сиять и искриться! И все они в едином порыве рвутся на фронт! Это — не мои фантазии. Это — факты!

Голос Патриарха окреп, в нем зазвучали обертоны неподдельного изумления перед настоящими проявлениями Божественного Чуда.

— И это — не только избранные, не только старцы и прозорливцы. Даже самые обычные, рядовые священники, те, что еще вчера сомневались и колебались, — настолько укрепились в Вере перед лицом этого адского наваждения, что их обряды, ранее, увы, не действовавшие на мертвецов, теперь… заработали. Их молитвы становятся горячее, их слова проникают в самые ожесточенные сердца, они творят чудеса веры, исцеляя не тела, но души, возвращая надежду отчаявшимся.

Святая вода обжигает их как кислота, крестное знамение, поставленное с истинной Верой, останавливает их как пуля. Это — ответ Господа на вызов Тьмы. Это — Его помощь. Это — реальная сила, которая уже сейчас, сегодня, помогает нашим войскам. Сила Света, которая встает на пути силы Тьмы. И она растет. Растет с каждой искренней молитвой, с каждым проявлением настоящей, жертвенной Веры!

Патриарх Сергий замолчал, наклонился вперед, впиваясь пронзительным, почти жгучим взглядом в желтые рысьи глаза товарища Сталина. Затем Глава Православной Церкви глубоко вздохнул, и его голос, наполненный неизбывной печалью, но обретший железную твердость, вновь нарушил гнетущее молчание.

— Иосиф Виссарионович, ваши слова исходят из заботы о земном, о телесном выживании народа. И эта забота достойна уважения. Но вы, простите меня, смотрите под ноги, тогда как надо видеть Небо. Вы просите нас, пастырей, отступить от догматов ради спасения тел. Но я должен объяснить вам, что случится в тот самый момент, если Церковь, даже молчаливо, даже без благословения, примет подобную помощь…

Патриарх сделал паузу, собираясь с мыслями. Потом обвел взглядом присутствующих, и его глаза остановились на лике Спасителя, висевшего в углу кабинета — Сталин, вопреки всему, позволил-таки разместить в кабинете икону.

— Вы не видите того, что видим мы, — продолжил священник. — Он с силой сжал четки в руке, и костяшки тихо щелкнули. — Я тоже получаю донесения с фронтов: сила наших братьев растет с каждым днем, пропорционально натиску Зла. Господь не оставляет нас, Он дает оружие, но оружие духовное, которое действует лишь при чистоте Веры.

Патриарх Сергий склонил голову, а затем поднял ее вновь, и в его взгляде вспыхнул огонь непоколебимой решимости.

— И я должен… я просто обязан попросить вас, Иосиф Виссарионович, учесть главное: если Церковь, хранительница этой силы, сделает хотя бы шаг навстречу…или пойдет на контакт с дьяволом, пусть даже с самой благочестивой целью… Она навсегда лишится помощи Господа. Подчас она незрима, да. Мы не видим прекрасных ликов ангелов над полем боя, не созерцаем их светящихся нимбов. Но помощь эта — весьма существенна. Она — в той самой стойкости духа, о которой я говорю. Она — в тех чудесах, которые уже творятся. Отвернитесь от нее сейчас, и она отвернется от нас уже навсегда. И тогда… тогда на пути уже абсолютного, восторжествовавшего Зла встать будет действительно некому. Ни штыком, ни молитвой. Мы затушим последний светоч сами своими же руками!

Он выпрямился, его фигура обрела былое достоинство и непоколебимость. Вся внутренняя борьба, вся мука остались позади, уступив место ясности и решимости.

— Поэтому наш ответ, ответ всей Вселенской Церкви — и Православной, и Католической, ибо я знаю, что скажет Рим, — не может быть иным. Церковь никогда не пойдет на договор с Сатаной! Что бы он ни предлагал. Какими бы благими словами ни прикрывался. Мы будем молиться. Мы будем благословлять воинов. Мы будем искать спасения и победы в Вере и только в Вере. Иного пути у нас нет. Иного пути у России — тоже нет! И поэтому я, как Глава Церкви, должен умолять вас, вождя народов, учтите это! Учтите, что если Церковь, даже кончиком мизинца, коснется этого дьявольского предложения, если она пойдет на контакт с Князьями Ада, то мы можем навсегда, навеки, лишиться помощи Господа нашего Иисуса Христа. Подчас она незрима, да. Она нематериальна, ее нельзя пощупать… Но она — существенна. Она — единственная причина, по которой мы до сих пор держимся. Она — та сила, что поднимает солдата в штыковую атаку с криком «За Родину!» и с молитвой в сердце. Отнимите ее — и мы останемся один на один с абсолютным Злом, вооруженные лишь жалким железом, которое не способно остановить адское наваждение. И тогда, Иосиф Виссарионович, — его голос стал звенящим и пророческим, — тогда на пути этого Зла встать будет уже некому. Никогда.

Патриарх откинулся на спинку стула, исчерпав все свои силы. Казалось, он вывернул свою душу буквально наизнанку. Столь продолжительная и эмоциональная речь основательно измотала уже весьма немолодого священника и в кабинете снова воцарилась тишина, более глубокая, чем прежде. Митрополит Алексий перестал дышать, завороженный услышанным. Берия исподлобья наблюдал за Сталиным, пытаясь угадать его реакцию. Лицо вождя оставалось непроницаемым, лишь легкая дымка от давно потухшей трубки витала вокруг него, словно призрак его собственных мыслей.

— Никакие блага мира сего, никакое временное спасение не стоят вечной погибели души, — выдохнул Сергий. — Мы будем молиться. Мы будем верить. Мы будем сражаться духовным мечом. И уповать на милость Божию.

Сталин молчал долго. Так долго, что Берия начал нервно постукивать ногтем по портфелю, лежащему перед ним на столе. Наконец вождь медленно вынул изо рта трубку и внимательно посмотрел на подернувшийся белым пеплом табак.

— Интэресная теория, — произнес он на удивление тихо, почти задумчиво. — Очень такая… богословская. Вы говорите о силе незримой. О помощи, которую нельзя пощупать. А я… я человек простой. Я привык иметь дело с фактами. С цифрами. С дивизиями и армиями. С тоннами металла и количеством боеприпасов…

Он поднял взгляд, и его глаза встретились с глазами Патриарха. В них не было ни гнева, ни раздражения.

— А вот теперь вопрос «на засыпку», товарищи священники: откуда вы знаете, что это предложение — Зло? Может, это, наоборот, испытание? Проверка на решимость? Может, сам Господь через столь… неожиданный канал подает нам инструмент для победы? Чтобы мы им воспользовались, проявив смелость и прагматизм? Вы же не станете отрицать, что пути Господни неисповедимы? Может, дьявол здесь как раз — в нашем страхе и в нашем нежелании спасти своих детей всеми возможными способами?

Он задавал вопросы ровным, почти бесстрастным тоном, но каждый из них бил точно в цель, пытаясь подорвать безапелляционную уверенность священников хотя бы каплей сомнения.

— Мы не можем знать этого наверняка… — выдохнул Патриарх. — Но…

— Именно, — тут же подхватил Сталин, не дав ему договорить. — А на войне действовать нужно наверняка. Я всё это время думаю: можем ли мы позволить себе роскошь отказаться от потенциального преимущества из-за… каких-то «теологических разногласий»? Но моя задача, как руководителя нашей страны — принимать решения. Решения, за которые меня будут судить не только на Небесах, но и на грешной земле. Я вас внимательно выслушал. И услышал. И учту вашу позицию при вынесении окончательного решения. Все свободны!

Берия немым жестом пригласил церковных иерархов к выходу. Митрополит Алексий, бледный, поднялся, поддерживая под руку обессиленного Патриарха. Когда дверь закрылась за ними, Лаврентий Павлович вопросительно посмотрел на вождя.