— SCHIESSSEN! SCHIESSSEN! — орали перепуганные немцы со всех сторон.

Яростный огонь вспыхнул в тесном коридоре. Пули рикошетили, вырывали куски гнилой плоти, но мертвецы не останавливались. Один, с отстреленной челюстью и раздробленной пулями ногой, полз по полу, хватая матросов за лодыжки. Один из них заорал, упал — и тут же десяток костлявых рук впились в него, разрывая в клочья, на мясо. Пожирая еще живую плоть, словно стая пираний.

Фолкнер отступал, стреляя в нападавших почти в упор. Его пуля попала точно в лоб одному скелету — но тот лишь закачался, будто получил легкий толчок, а затем шагнул вперед, протягивая руку. Трупный смрад, смешанный с ароматом водорослей и морской воды, заполнил тесное внутренне пространство.

Чудовищная вонь забивала легкие, обволакивала мозг, вызывая рвотные спазмы. И только тяжёлый угар битвы помогал капитану держаться.

— Nein… nein… Beschütze mich, Herr (Нет… Нет… Защити меня, Господи)! — бормотал кто-то за спиной Фолкнера.

Но капитан знал — Господь им уже не поможет. Слишком много крови невинных людей они пролили, пуская на дно Советские транспорты с мирными людьми. Слишком много греха они совершили, чтобы Бог снизошел и защитил их от этого ужаса, пришедшего из самого Ада.

«Мы заслужили это!» — с максимальной ясностью понял капитан, бесполезно всаживая пули в надвигающуюся толпу мертвков.

Он видел, как один из его матросов, прижатый к стене, отчаянно колотил прикладом по черепу одного из мертвецов — пока другой не вонзил ему в живот ржавый абордажный крюк. А затем они вместе с приятелем вгрызлись в трепыхающееся тело, фонтанирующее кровью.

Фолкнер почувствовал, как что-то холодное обвило его лодыжку. Он посмотрел вниз и увидел костлявую руку, вылезающую из вентиляционного люка. Пальцы, похожие на ссохшиеся корни, впились в его плоть. Боль пронзила ногу, но капитан даже не закричал. Вместо этого он резко наклонился и всадил последнюю пулю в череп твари.

Череп разлетелся, как гнилая тыква, но рука не разжалась. Из вентиляции выползло еще одно существо — точнее, то, что от него осталось. Полуразложившийся труп в обрывках трудно определяемого мундира, с вываливающимися внутренностями, обмотанными водорослями. Его глаза, мутные и выцветшие, все еще горели тем же зловещим голубоватым светом.

— Капитан? — прохрипело оно, протягивая руку.

Фолкнер отпрянул, но за спиной раздался хруст. Он обернулся — и увидел, как один из мертвецов впился зубами в шею последнего выжившего матроса. Кровь хлынула ручьем, а тело бессильно рухнуло на палубу. Теперь он остался один в окружении мертвой команды «Летучего Голландца».

Вода в лодке уже поднялась «до колена». Смешанная с кровью, она выглядела жутко в свете аварийной сигнализации. Мертвецы окружили его, медленно сжимая кольцо. Чудовищно воняло разложением, свежей кровью, пороховыми газами и глубинным холодом. Фолкнер опустил пистолет. Патронов больше не было. Капитану было нечем даже застрелиться.

Один из мертвецов, высокий, с обломком сабли в руке, шагнул вперед. Его челюсть отвисла, обнажая черные, кривые зубы.

— Willkommen in der Hölle, Kapitän (Добро пожаловать в Ад, капитан)… — прошипел он.

Капитан Фолкнер закрыл глаза. Последнее, что он почувствовал — десятки рук, впивающихся в его тело, и морскую воду, заполняющую легкие. А потом — только тьму. И довольный веселый смех. Смех сытых мертвецов…

Разборка с немецкой подводной лодкой заняла сущие мгновения после нашего лихого наскока и тарана вражеской посудины. С помощью изощрённого колдовства Черномора, объединившего усилия с Глорией, подводную лодку удалось спеленать силовыми «щупальцами» и не дать ей погрузиться.

Затем несколькими мощными ударами воздушного кулака выбить люк и запустить внутрь наших дохлых, но весьма подвижных десантников. У фашистов не было ни шанса уцелеть в этой мясорубке. Но отданный Черномором приказ взять живым капитана лодки и притащить его на Нагльфар, они выполнили в точности. Ну, разве что немного помяли вражеского каплея.

Мы стояли на палубе, наблюдая, как последние пузыри воздуха вырываются из развороченного люка немецкой подлодки. Она медленно тонула, словно смертельно раненый зверь, навсегда уходя в пучину черноморских вод. Туда ей дорога!

— Ну что, достали? — Черномор лениво опёрся на борт, глядя вниз, где его преданные мертвецы копошились у подножия трапа, волоча за собой что-то тяжёлое.

— Достали, — хрипло ответил один из них, поднимая по ступеням человека в потрёпанной капитанской форме военно-морских сил Рейха с перекошенным от боли лицом.

Капитан Фолкнер был ещё жив, но выглядел так, будто уже наполовину не принадлежал миру живых. Его лицо было бледным, как мел, глаза — широко раскрыты, но взгляд отсутствовал, будто душа уже ускользнула куда-то далеко. Когда фрица бросили на палубу, один из мертвецов схватил его за шиворот, словно щенка, и, оставляя кровавый след на палубе, подтащил к ногам коротышки.

— О, а вот и наш дорогой гость! — Черномор широко ухмыльнулся, присаживаясь на корточки перед телом немца. — Ну что, капитан, как тебе наше гостеприимство?

Фолкнер не ответил. Он лишь медленно перевёл потухший взгляд на коротышку, и в его глазах мелькнул неподдельный ужас.

— Он сломан, — проворчал Белиал, наклонившись над капитаном, — и раздавлен…

Капитан подлодки неожиданно закатил глаза, а из его рта хлынула морская вода. Тело дёрнулось в конвульсиях, а затем обмякло.

— Чё? — возмущённо протянул Черномор. — Он что, решил сдохнуть нам назло?

— Нет, — я наклонился, прислушиваясь — сердце немца билось, просто слабо, — он сознание потерял.

— Надо же, — презрительно фыркнул карлик, — какой неженка! Ребятки, тащите его в трюм! — распорядился он. — Тебе он сильно нужен, командир? — поинтересовался у меня Черномор. — Может, за борт этого дрища? Мне такие хлюпики в команде не нужны.

— Не надо его за борт, дружище, — покачал я головой. — У меня насчет него планы…

— Какие, если не секрет? — полюбопытствовал Черномор, пока мертвецы потащили фрица вглубь корабля, всё так же оставляя за собой кровавый след.

Мы же остались на палубе, глядя, как последние обломки подлодки исчезают под водой.

— Да какие секреты, старина? — пожал я плечами. — Просто хочу через него сообщить командованию немцев, что отныне эта акватория принадлежит грозе всех морей, а особенного Черного — неподражаемому капитану Нагльфара Черномору! И пусть они теперь и носа не высовывают.

— Гроза всех морей? — задумчиво почесал затылок Черномор. — А что — мне нравится! Пусть живёт, если тебе так хочется. Но если он сдохнет и начнёт вонять — сразу за борт, договорились?

— Договорились, — кивнул я, глядя, как последние пузыри воздуха всплывают на месте гибели подлодки.

К нам незаметна подошла Глория.

— Мессир, вы уверены, что это хорошая идея? — спросила она тихо. — Немцы не простят такого удара. Они пришлют за нами охотников.

— Пусть присылают, — я усмехнулся. — Чем больше их будет — тем вам веселее! Серьёзными силами они здесь не обладают[1], а те что есть — вам на один зубок! Обживайтесь и владейте этими водами с честью! А с советским руководством я договорюсь…

Черномор засмеялся, хлопнув меня по спине так, что я едва устоял на ногах.

— Вот это по-нашему, командир! — заорал он. — Пусть знают, собаки, с кем связались!

Ветер крепчал, наполняя паруса Нагльфара. Корабль дрогнул, словно живой, и медленно развернулся, набирая ход. Мы оставляли за собой лишь пену на воде да тень, скользящую по волнам. Тем временем в трюме Нагльфара капитан-лейтенант Фолкнер очнулся от ведра свежей морской воды, выплеснутой ему в лицо. Он закашлялся, пытаясь выплюнуть солёную горечь, и в ужасе осмотрелся.

Но в трюме царила тьма, лишь тусклый свет ржавого фонаря, раскачивающегося под потолком, выхватывал из мрака обшарпанные и прогнившие переборки, заляпанные чем-то тёмным и липким. Воздух был густым, пропитанным запахом плесени, крови и чего-то гниющего.