Туман стал плотным, как саван мертвеца, и в нем время от времени мелькали тени — неясные, вытянутые, уродливые. Они нашептали что-то шелестящими голосами на неведомых языках, кого-то звали. Может быть, это были имена их знакомых или родственников, а, может быть, они просто жаловались нам на собственное весьма печальное посмертие.

— Ну, и мерзкое же место, — пробормотал я, ощущая, как влажный смрад начинает уже привычно раздражать легкие, вызывая кашель, и въедаться в лёгкие.

— Подожди, у вас впереди Ад — будет ещё веселее! — хрипло усмехнулся Лодочник и взмахнул веслом, указывая куда-то вдаль.

— Сколько до границы с Адом, старик? — спросил я, передёргивая плечами от отвращения, когда лодка проплывала мимо раздутого белесого тела, плавающего в трясине лицом вниз.

Харон не обернулся. Только хрипло выдохнул, сам воздух здесь был тяжелым для дыхания. Как он вообще умудрялся здесь выживать в течении такого длительного времени?

— Как таковой границы между Чистилищем и Адом нет, малец. Есть только зыбкий переход…

— И когда он произойдет, этот переход?

— Когда ты перестанешь чувствовать себя живым, — визгливо хохотнул безумный и основательно поддатый старикан, — считай, что ты на месте.

Я сглотнул. В горле пересохло.

— Не слушай его! — коротко бросил Каин. — У Царства мертвых четкая география. Просто Харона временами заносит…

— И насколько долго его уже заносит? — попытался схохмить я, но упырь ответил абсолютно серьёзно:

— Ну, пару тысяч лет, как минимум. С тех пор, когда сгинули прежние боги.

Лодка медленно скользила вперед, вода под ней пузырилась. Вспухающие тягучие пузыри лопались, исходя на редкость вонючим сероводородом, будто в глубинах копошились какие-то постоянно пердящие твари. Туман сгущался, и странные тени то приближались, то отступали, словно дразня нас.

— Что это за огни впереди? — обратился я к Харону, пристально всматриваясь во мрак.

Лодочник оглянулся, его мутные глаза отражали дрожащий желтый свет, что временами пробивался сквозь густой туман.

— Там в болото впадает Флегетон[1], — нехотя проскрипел он. — И Стигийская трясина кипит от её чудовищного огня.

Я почувствовал, как потянуло жаром, будто где-то рядом из-под воды бил горячий источник. Через мгновение лодка прошла сквозь завесу пара, и перед нами открылась зловещая картина: вода здесь была черной как деготь и местами бурлила, выбрасывая в воздух клубы серного дыма.

— Кипящие топи, — пояснил Каин. — Один из ходов в Преисподнюю начинается здесь. Только мы с тобой не выдержим этого жара… Нужно искать другой.

Я хотел что-то сказать, но тут из воды с плеском вырвалась длинная костлявая рука и схватилась бортовую доску — лодка резко накренилась, черпанув теплой болотной воды.

— Пшёл прочь, ублюдок! — Харон сыпанул проклятиями и ударил веслом по руке. Тварь с шипением скрылась в глубине, но я уже видел, как в мутной болотной воде мелькают другие тёмные силуэты — такие же худые и извивающиеся, как грёбаные глисты. — И чтобы я вас тут больше не видел! — заорал Лодочник, истерически шлепая лопастью весла по поверхности воды. — Если упадешь — твоя душа станет частью этой, — ответил Харон с жуткой усмешкой. — Обычно они на меня не нападают — знают, падлы, что я им не по зубам. Но они чувствуют живую кровь — вот и бесятся.

Я съежился, стараясь держаться ближе к центру лодки. В этот момент воздух задрожал от пронзительного крика — где-то впереди что-то вопило, звук был таким болезненным, будто рвали живую плоть. Крик оборвался так же внезапно, как и начался, оставив после себя лишь звон в ушах.

— Что это было? — прошептал я. — Страдающие души?

Лодочник лишь усмехнулся, неуклюже поправил свой потрёпанный и грязный хитон и продолжил грести, словно ничего не произошло.

— Нет, — сухо ответил Каин. — Души в Стигийских трясинах обычно молчат. А это… — Он замолчал на мгновение, прислушиваясь к новым звукам, теперь уже доносившимся со всех сторон — хлюпающим, скребущим, будто сотни мелких когтей царапали лодку снизу. — Это что-то другое.

Харон внезапно резко одёрнул весло вверх, и я увидел, как из воды медленно поднимается что-то огромное, чёрное и склизкое, словно кусок гниющей плоти. Оно не имело определённой формы, лишь судорожно пульсировало, издавая при этом влажный, чавкающий звук.

— Болотный Жирдяй, — прошипел Харон, и впервые в его голосе прозвучала не насмешка, а что-то вроде брезгливости. А на мой непритязательный взгляд, брезгливость и Лодочник — две вещи абсолютно не совместимые. — Проклятая субстанция… Осадок грехов, что не сгорели во Флегетоне. Их даже огонь не берёт… Не вздумайте тронуть его хотя бы пальцем! — неожиданно предупредил лодочник. — Я уже несколько столетий не могу избавиться от проказы, а ведь на меня только капелька попала.

Мы замерли. Лодка тоже застыла на месте, словно сама вода вокруг нее стала гуще, препятствуя движению. Склизкая масса медленно проплывала мимо, обволакивая борта лодки. Из ее поверхности то тут, то там выступали обрубки рук и ног, лица — искажённые, полусгнившие, но с живыми глазами, которые молча «вопили» от невыносимых страданий.

— Не смотри в них! — предупредил Каин, хватая меня за плечо и резко разворачивая. — Это даже не души! Это — отбросы душ, ядрёная смесь квинтэссенции греха и насилия с основательно запеченным грехом отцеубийств… И, если ты встретишься с Жирдяем взглядом, — продолжил Каин, понизив голос почти до шёпота, — они начнут «шептать». Сначала — просто повторять твоё имя. Потом — перечислять грехи, которые скрывал. Которые считал забытыми. И от этого голоса, звучащего в твоей голове избавиться практически невозможно. Иногда проще умереть, чем постоянно это слушать.

Я резко закрыл глаза, но было уже поздно. В течении всего лишь одного мгновения я скользнул глазами по одному из лиц, вплавленному неведомой силой в эту отвратительную чавкающую массы, и увидел… самого себя. Точнее, не совсем себя. Лицо было моим, но искажённым, как в кривом зеркале. Глаза — пустые, бельмастые, как у слепца. Рот был растянут в немом крике, но из него не вырывалось ни звука. И всё же, я слышал его.

— Ты уже мёртв, — шептала моя гротескно искажённая физиономия. — Просто ещё не упокоился окончательно.

Я отшатнулся, ударившись спиной о борт. Утлое судёнышко вновь опасно закачалась. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди.

— Он… он сказал…

— Заткнись, — резко оборвал меня Каин. — Не повторяй. Ни слова. Не дай ему вцепиться в тебя, залезть в твою голову и свести с ума. Иначе, в конце концов, ты действительно рискуешь оказаться частью этой твари.

Харон двинул веслом, приложив усилие, и лодка резко дёрнулась вперёд, вырываясь из липкой хватки этой отвратительной массы.

— Мало кто видит свое отражение в Жирдяе, — прохрипел Лодочник, глядя вперед и не оборачиваясь. — Обычно это знак…

— Какой ещё знак? — выдавил я.

— Либо ты скоро умрёшь, — сказал Харон, мерно работая веслом, — либо ты уже давно мёртв…

Каин весело фыркнул:

— Не слушай его. Он просто пьян.

— Я трезв! — огрызнулся Лодочник. — И знаю, что говорю. Да у него запах мёртвяка!

Я чувствовал, как кровь отхлынула от лица. А ведь чёртов Харон прав — я уже давно мертв, только по какой-то случайности (знать бы еще, счастливой или нет?) моя душа переселилась в тело погибшего от ран Романа Перовского. Так что с лодочником надо держать ухо востро… Мало ли, чего он там еще умеет?

Впереди, сквозь дым и пар, замаячили яркие языки пламени. Бурным потоком в Стигийское болото вливалась широкая река, но текущая не водой, а огнем. Флегетон — пламенный. Или Пирифлегетон — огнепламенный. Река огня, очищающего грехи, или сжигающего души.

— Вот он, — прошептал Харон, — один из путей в Ад. — Но мы туда не пойдём — ни я, ни вы, ни моя лодка — никто не выдержит этого жара Преисподней!

Мне показалось, что наше жалкое судёнышко задрожало, чувствуя близость огня, как живое существо, что инстинктивно боится пламени. Воздух над Флегетоном искрился, раскалённый до чудовищного состояния. Каждый вдох обжигал горло. Даже тени вокруг, казалось, отступили — ни туманных силуэтов, ни шепчущих голосов. Только рёв огненной реки, шипение кипящей воды и неясный гул, происхождение которого я не мог пока определить.