— Заткнись, Хрюм! — теперь уже злобно зашипел Черномор, вспомнив свои былые обиды. — А не то…

— Ты будешь указывать мне, жалкий ублюдок? — Его голос прокатился по болоту, как гром. — Или ты забыл, что случилось с твоей последней попыткой перечить мне? Да и что ты мне сможешь сделаешь? Ха! — Хрюм растянул промерзшие синие губы в жутком оскале, обнажая натуральные клыки. — Ты — позор нашего рода Ётунов! Вошь! Презренный клоп среди могучих великанов.

Черномор съёжился, но не отступил. Его кривые пальцы вцепились в мою куртку, будто ища опору.

— Помнишь, как я раздавил твоего пса, Гнилозуба? — Хрюм лениво пошевелил пальцами, и в воздухе вспыхнуло мерцающее видение — карлик, рыдающий над кровавым месивом шерсти и костей. — Такого же жалкого, как и ты сам? А ведь ты так его любил…

Черномор задрожал, но Хрюм на этом не остановился, продолжая с удовольствием третировать коротышку.

— А твоя мать? — прошипел великан, понижая голос до леденящего шепота, от которого по коже побежали мурашки. — Моя сестра смотрела на тебя, как на выродка! Как на кусок смердящей грязи под ногами. Знаешь, что она говорила всякий раз, когда мы встречались? — Он замер, наслаждаясь каждой секундой тишины, в которой висели его слова. Ветер стих. Даже болотные испарения замерли в воздухе, будто боялись шелохнуться. — Пусть лучше Фенрир[1] его проглотит. Мой урод не достоин искрящегося вечного льда Ётунхейма!

Черномор глухо вскрикнул — коротко, рвано, как раненое животное. Его лицо исказилось от гнева, а глаза налились злобой. Пальцы, вцепившиеся в мою куртку, превратились в стальные тиски, хотя карлик был бесплотным духом. Но в этом мире мёртвых именно железная воля зачастую управляла всем.

Я почувствовал, как по моей спине пробежал не то холод, не то что-то иное — какая-то странная «вибрация». И после этого моя эмпатика просто зашкалила от древней и подавленной боли Черномора. Перед глазами мелькнули обрывки его воспоминаний: «карликовый великан», сгорбленный, раздавленный и изгнанный из отчего дома, потерянно стоял у края ледяной пропасти… и женщина в плаще из грубо выделанных медвежьих шкур, отворачивающаяся от него.

— Так что мне даже руки об тебя марать не придётся, — прогудел напоследок капитан Нагльфара, теряя к Черномору интерес. — Ты — ничтожество!

— Мой родной братец тоже так думал, — неожиданно взял себя в руки Черномор, — а затем несколько столетий провел в чистом поле в виде пустой отрубленной головы… Вы же все тупые поголовно, родственнички! Даром, что такие здоровые. А настоящая сила здесь! — И он прикоснулся пальцами к своему виску. — В голове!

Хрюм замер. На мгновение даже ветер, казалось, прекратил своё бесконечное движение. Тревожная тишина повисла над древним болотом, помнящим еще посещения Геракла. Даже призрачные умруны, тихо стоявшие по краям палубы, словно застыли в оцепенении.

Никто не ожидал, что после всех унижений Черномор поднимет голову и огрызнётся в ответ. Никто не думал, что в этом коротышке, подавленном и израненном веками унижений, ещё осталась такая полыхающая ярость, что могла бы сжечь всё на своём пути. Обычная злоба, как и холодная, расчётливая ненависть, остались где-то там, далеко позади.

Сейчас же мятежная душа Черномора полыхала огнём в самом прямом смысле этого слова. Мне даже пришлось отцепить его пальцы от своего рукава и отодвинуться подальше — терпеть этот жар становилось попросту невыносимо.

Великан медленно выпрямился. Лёд на его плечах потрескивал, как старые сухие кости. Глазницы, пустые и чёрные, вновь впились в Черномора. Но теперь в них не было насмешки. Теперь там читался какой-то интерес. Опасный. Хищный. Затем Хрюм замер, словно неподвижная глыба.

Его ледяные веки, покрытые причудливыми узорами инея, медленно приподнялись, обнажая бездонные глазницы, где клубился морозный туман. После этого он сделал шаг к нам, надвинувшись и, практически, нависнув над нашими тщедушными, по сравнению с ним, фигурами. Доски палубы жалобно заскрипели под чудовищным весом хримтурса.

Но Черномор не отступил. Вместо этого он рассмеялся — коротко, резко, словно топором разрубив мертвецкую тишину, окружающую нас. Его смех обжег воздух, смешавшись с треском вспыхивающих вокруг искр. Карлик расправил плечи, и его огонь внезапно вытянулся, став выше, чем даже сам великан.

— Ты… горишь? — с великим изумлением произнес ётун, не в силах в это поверить. — Потомок инеистых великанов пылает огнём? Это немыслимо… Это просто невозможно! Огонь и лёд несовместимы!

Но самое примечательное — Черномор больше не был тенью. Его тело, прежде бесплотное, бледное и полупрозрачное, теперь пульсировало багровым светом, словно под кожей мёртвого карлика билось раскалённое ядро. Воздух вокруг него дрожал, искрился, искажаясь от жара. Капли болотной воды на его куртке шипели, превращаясь в перегретый пар.

— Я горел всегда, Хрюм! — с вызовом ответил карлик, и его смех был похож на потрескивание углей. — От ненависти, жажды мести, да много отчего… Просто ты… Все вы были слишком слепы, чтобы это увидеть…

Огонь рванулся вверх спиралью, выжигая туман и болотные пары, зависшие над судном. Даже ледяной шепот великана захлебнулся в вязком жарком воздухе. А Черномор шагнул вперёд. Там, где его ноги касались палубы, доски обугливалось, оставляя в воздухе сильный запах палёной шерсти. Ледяная «испарина» на коже инеистого великана превращалась в пар. Умруны отпрянули — даже мёртвые боялись этого огня.

— Ты думал, что сломаешь меня старыми воспоминаниями? — Карлик щелкнул пальцами, и пламя лизнуло край свалявшегося мехового плаща великана. — Но я уже давно прошёл сквозь муки презрения, боли, одиночества, перешагнув их и оставив за спиной! И знаешь, что от всего этого осталось?

Я заглянул в глаза Черномора и ужаснулся — они стали двумя раскаленными углями на пылающем огнем лице.

— Только незамутнённая и огненная ярость! — выдохнул коротышка, и пламя, окружающее его низкорослую фигуру, заревело, словно требуя жертвы.

Я поскорее отошел подальше, таща за собой ведьму — становиться случайной жертвой в этой «родственной» разборке я совершенно не собирался. И Глорию от этого уберегу.

Хрюм засопел и резко наклонился к Черномору. Однако, я заметил, что от огня он старается держаться подальше. Его пальцы, огромные и синие, резко сжались в кулаки, когда он шумно засопел:

— Твой жалкий огонь погаснет под наплывом вековечного льда!

— А ты попробуй, жирдяй! — хохотнул Черномор, раскидывая вокруг себя протуберанцы из раскалённой плазмы.

Один из них, тонкий и острый, как лезвие меча, вонзился в хримтурса, пытающегося призвать холод. Ледяные доспехи Хрюма задымились, мгновенно покрывшись сетью разбегающихся трещин. Великан покачнулся и отступил на шаг. Впервые за века — отступил. Пусть всего лишь на единственный, но отступил. Даже духи-матросы Нагльфара зашевелились, испуганные этим невозможным зрелищем — их ледяной исполин, их непобедимый капитан корабля дрогнул перед карликом.

— Ты думал, я просто жалкий урод? — Черномор сделал шаг вперёд, и пламя вокруг него взметнулось еще выше. — Но я — это раскалённый уголь, который твой холод и лед никогда не смогут погасить. Я — тот, кто выжил там, где невозможно выжить А ты?

Хрюм разозлено зарычал — низко, как сходящая с гор снежная лавина. Ветер внезапно рванул с новой силой, но теперь он был не ледяным — он был горячим, даже раскаленным, что было тяжело дышать, воняющим гарью и пеплом.

— Я сломлю тебя, недомерок! — пообещал великан, но в его голосе уже не было прежней уверенности.

— Давай! Многие пытались, — Черномор жутко ухмыльнулся, а в его голосе слышались нотки превосходства, — но плохо кончили. Я — это тот огонь, что сумеет расплавить даже вечный лёд инеистого великана!

Хрюм взревел. Его голос, подобный грохоту ледника, сотряс воздух, и мгновенно перед ним взметнулась толстая стена льда. Но пламя Черномора не остановилось. Оно пронзило ледяную преграду, словно лист лопуха, и вонзилось в доспехи великана. Лёд затрещал. Сначала тихо, потом громче, затем покрылся паутиной трещин, искрясь испаряющейся водой. А затем стена льда рухнула на палубу, рассыпавшись на сотни и тысячи острых осколков.