Третий же, перестал плести силовые узоры, скрестил руки на груди и коротко произнёс:

— Чума!

Хранители обменялись взглядами, и в их тяжёлом молчании внезапно зазвучало что-то древнее и неподъёмное, как проклятие богов.

— Чума… — повторил хранитель в медвежьей накидке, и его голос внезапно стал глубже, словно исходил не только из груди, но и из самой земли под ногами. — Первый Всадник… Венценосный…

Я почувствовал, как «сосед» в моей голове «дёрнулся», словно могучий и огромный хищник, услышавший свою кличку.

Лютовлад не убирал рук с моих плеч. Его пальцы впились в кожу, но боли не было — только холод, пронизывающий до самых костей.

— Он слышит нас… — произнёс витязь, и в его голосе впервые прозвучало нечто, кроме привычной издёвки. — И узнаёт…

Третий Хранитель медленно подошёл ближе, а в воздухе за ним пеплом сгоревшего эфира колебались остатки магических символов.

— Ты понимаешь, что это означает? — спросил он меня, и его серые глаза горели так, что мне хотелось отвести взгляд.

Я кивнул и ответил, с трудом разжимая челюсти:

— Да. Он пробуждается во мне.

— Нет! — резко возразил первый. — Он уже проснулся. — Но ты достойно сопротивлялся его присутствию.

Лютовлад внезапно оскалился, но в этот раз его улыбка не была насмешкой:

— Добре, потомок! Ты не стал его сосудом… его игрушкой… и сумел сохранить себя…

Третий Хранитель внезапно взмахнул рукой, и в воздухе вспыхнул синий огонь. Он метнулся к моей груди, и я почувствовал, как тот, кто внутри меня взревел от негодования. Но моя стена устояла, не дав ему вырваться на волю и на этот раз.

— Мы не можем его изгнать… — когда погас синий огонь, произнёс третий, и его холодный светящийся взгляд пронзил меня насквозь. — Но мы попытаемся научить тебя держать его на цепи…

— А если не выйдет? — спросил Лютовлад, и в его голосе прозвучало нечто, от чего у меня похолодела кровь. — Если всадник поглотит его разум?

— Тогда мы убьём его! — громыхнул первый хранитель — низко, хрипло, как будто рычал дикий зверь.

— И тебя заодно… — спокойно добавил третий, не моргнув глазом. — И тогда Чума возродится в ком-нибудь другом, оставив наш род в покое.

Я стиснул зубы и кивнул:

— Я готов! Так будет правильно…

И в этот момент из моей груди вырвался «чужой» голос — глубокий, могучий и властный:

— Это мы еще посмотрим!

Лютовлад отшатнулся, словно его ударило током, а третий хранитель мгновенно сомкнул пальцы в новом жесте — на этот раз защитном. Синий огонь вспыхнул снова, но уже не как испытание, а как щит между мной и остальными.

— Он говорит! — проревел Хранитель в медвежьем плаще, и его голос больше не был похож на человеческий.

Я чувствовал, как всадник внутри меня усмехается — холодно и безжалостно.

— Вы думаете, — проскрежетал мой голос, выплёвывая чужие слова, — что ваши жалкие цепи удержат меня? Меня, Первого Всадника?

Пальцы Лютовлада снова сжали мои плечи, но теперь они горели — не холодом, а невыносимым жаром.

— Молчи! — рыкнул он, и в его глазах вспыхнуло что-то древнее, дикое — словно сам прародитель рода взирал через него.

Я сжал челюсти до зубовного скрежета, стараясь не проронить больше ни слова. И у меня, кажется, получилось. В воздухе затрещало. Магические узоры третьего Хранителя сплелись в паутину света, опутывая меня и того, кто всё ещё пребывал внутри меня. Но Всадник лишь язвительно рассмеялся — и вдруг…

Лютовлад отпустил руки и меня «повело». Я рухнул на колени, ощущая, как всадник отступает в очередной раз, сдавленный, но так до конца и не побеждённый.

— Этого… хватит?.. — Я задыхался, вытирая кровь с губ.

Лютовлад медленно опустился передо мной на одно колено и стиснул мою голову ладонями.

— Слушай сюда, щенок! — Его голос был грубым, но в нём внезапно прорвалось что-то почти… отеческое. — Ты должен сдержать его. Иначе…

Я поднял взгляд.

— Иначе из славного потомка нашего рода ты превратишься в его могильщика.

Синий огонь погас. Тени предков молчали. А Всадник в глубине моего сознания ждал, временами пробуя на прочность связавшие его цепи предков и каким-то чудом уцелевшую ментальную стену.

Лютовлад отпустил мою голову, но его взгляд продолжал сверлить, будто пытался прочесть в моих глазах ответ на незаданный вопрос. Впервые за все время его лицо, обычно искаженное сарказмом или насмешкой, выражало что-то другое — почти человеческую тревогу.

— Ты понял? — спросил он тихо, но каждое слово будто било молотом по наковальне.

Я кивнул, с трудом переводя дыхание. Мои окровавленные губы скривились в неком подобии улыбки.

— Понял, не дурак. Дурак бы не понял.

Тени предков зашевелились. Первый Хранитель, казалось, вырос в размерах, его медвежья накидка колыхалась, будто живая. И я понял, что он в своей жизни тоже, как и сам прародитель, умел оборачиваться в животных, только не в волка, а в медведя.

— Тогда прими это, — проревел он и шагнул вперёд, протягивая мне что-то.

Я протянул руку — и в ладонь лег старый медвежий коготь, покрытый рунами. Он был холодным, как лёд, но «в глубине» его мерцал какой-то слабый огонёк.

— Печать праотцов, — пояснил третий. — Она будет держать Чуму, пока не ослабеешь ты сам. Духовно. Если падёшь — печать треснет.

— А если устою?

— Тогда научишься слышать его… но не слушаться.

Я сжал коготь в кулаке. Внутри меня тут же возмущенно дрогнуло — всадник почуял угрозу.

— Жалкие путы… — Но его голос в моей голове уже звучал глуше, словно из-за толстой двери — печать праотцов работала.

Лютовлад оскалился, но на этот раз его улыбка была скорее одобрительной.

— Ну что, внук? Готов учиться?

Я встал на ноги.

— Всегда готов!

И в этот момент земля под моими ногами содрогнулась.

Третий Хранитель резко поднял голову:

— Он уже пробует вырваться…

— Тогда начинаем! — проревел первый и ударил концом древка секиры о землю.

Воздух вокруг нас завихрился, и внезапно я осознал, что стою уже не среди теней в родовом храме, а посреди древнего капища, окружённого камнями, испещрёнными теми же рунами, что и на медвежьем когте в моей руке. И где-то в глубине, за новой преградой, всадник Чума засмеялся:

— Хорошая попытка…

Но цепи, скованные предками, его держали. Пока держали… Лютовлад медленно разжал пальцы, но его взгляд меня не отпускал. В воздухе повисло тяжёлое молчание.

— Ты всё еще слаб, — наконец произнёс витязь, и в его голосе не было уже ни злости, ни насмешки. Только холодная констатация факта. — Но у тебя всегда есть выбор.

Я хотел ответить, но в этот момент из глубины сознания донёсся шёпот, обжигающий, как раскалённый металл:

— Прими меня, я сделаю тебя сильнее. Сильнее всех…

Я сжал зубы. Боль пронзила тело, но и его голос на мгновение смолк.

— Я… не твоя игрушка, Чума!

Лютовлад наблюдал за мной с каменным лицом, но в его глазах мелькнуло что-то вроде уважения.

— Ха, — внезапно фыркнул он. — Может, и не сдохнешь сразу.

Что было дальше, я практически не помню. Только боль, терзающую каждую клеточку моего тела. Но голос всадника совсем затерялся — я больше не ощущал его присутствия. Наконец Лютовлад отошёл в сторону. Его тень, удлинилась, сливаясь с остальными Хранителями, и вдруг я осознал — я больше не вижу их лиц. Никого. Только неясные силуэты, расплывающиеся в сумерках.

— Что происходит? — попытался я крикнуть, но голос сорвался в хрип.

Капище дрогнуло. Огромные валуны по краям круга начали шевелиться, словно пробуждаясь от тысячелетнего сна. Их поверхность треснула, и из щелей потекла чёрная смола. Нет, не смола — кровь. Я резко обернулся. На центральном камне, где прежде был алтарь, теперь сидел он — прародитель.

Его фигура была смутной, словно тень, наброшенная на остов могучего чёрного волка. Глаза — две угольные ямы, наполненные мерцающим кровавым огнём. Сегодня он разительно отличался от того образа умудрённого сединами старца, в котором пребывал в прошлый раз.