Мы вышли во двор, и свежий осенний воздух мягко обнял нас после душной и пропахшей едкими реактивами, кровью и впитавшимся даже в стены запахом магического перегара лаборатории. Резные надгробия, усыпанные облетающей разноцветной листвой, стояли как молчаливые стражи прошлого, напоминая о бренности бытия.

Глядя на них, почему-то, как никогда хотелось жить. Глаша укуталась в теплый платок, но её глаза блестели — она всегда любила эту тишину, этот странный, почти мистический покой. Акулина же, наоборот, громко шаркнула ботинком по опавшим листьям и задрала голову к небу. Деятельная молодая энергия в ней так и бурлила.

— Еще пару месяцев назад я и представить не могла, что окружающий наш мир — такой… большой и такой сказочный! Какой же дурой я была раньше! Мам, прости, я просто не понимала… — Она резко развернулась ко мне. — Рома, а правда, что Ваня родился простаком? А потом с помощью машины какого-то профессора стал одарённым?

Я фыркнул и укоризненно покачал головой, романтические мечты о Чумакове так и не покинули головы Акулинки. Но пока мои воспоминания не изменились — ничего экстраординарного между ними не произошло. Моя будущая версия из этого альтернативного мира, всё еще имела шансы на появление.

— А это, товарищ Красавина, — вспомнил я шпионский псевдоним девушки, который дал ей в первые дни нашего знакомства, — между прочим, государственная тайна! И Ваня, как я понимаю, вам её разболтал…

— Ой! — Акулинка, сообразив, что проговорилась, зажала рот ладошкой. — Только не наказывайте его…

— Я подумаю… — не успел я договорить, как Глаша, смеясь, толкнула меня локтем в бок:

— Прекрати пугать девочку!

Я поднял руки в шутливом жесте капитуляции:

— Ладно-ладно. Но вообще-то, эта информация действительно засекречена… — Мои пальцы скользнули по мшистой поверхности одного из надгробий, мимо которого мы как раз проходили. — Для вас это не страшно — при работе в моей команде вам будет присвоен наивысший допуск. Но вот «на сторону» эта информация попасть не должна! — строго произнёс я. — Враг не дремлет! И усиленно разрабатывает собственное магическое направление. Я расскажу вам чуть позже, что мне удалось узнать.

Ветер шевельнул ветви старых сосен и в их «шепоте» мне почудился чей-то «призрачный голос». Но разобрать, что он там бормочет, я так и не сумел. Возможно, действительно глюк. На мгновение я почувствовал лёгкое покалывание в кончиках пальцев — похоже, остаточный эффект взаимодействия с философским камнем.

Глафира Митрофановна заметила моё напряжение:

— Рома?

Я встряхнул головой:

— Всё в порядке. Просто… какие-то странные ощущения на самой грани восприятия. Пока сам не понимаю, как к этому относиться.

— Чуть что — сказу говори мне! — обеспокоенно произнесла Глаша. — Или хотя бы, Вольге Богдановичу.

Пообещав обращать внимание даже на самые незначительные изменения в собственном организме, мы выбрались с территории кладбища, прошли по примечательной аллее, вдоль поскрипывающих на ветру сосен, и вышли к особняку. Наше появление было встречено радостными возгласами уже основательно поддатых деда Маркея и Черномора.

Дед Маркей, размахивая опустевшим штофом с настойкой, уже расходился не на шутку, а Черномор, сидя рядом с ним, откровенно не замечал, как его борода задорно ползает по полу, словно толстая змея.

— Е-мое, ну наконец-то! — загремел старик, увидев нас. — А я уж думал, вы там в своей лаборатории всю ночь просидите! Эх, молодёжь-молодёжь! Даже выпить с вами нормально не получается…

Так-то, дед Маркей совсем не горький пьяница, просто события последних дней, разгром партизанского отряда, пленение и жестокая казнь боевых соратников и друзей, едва совсем не подорвали дух старика. Хоть он этого и не показывал. Но на душе у него было тяжело и тошно.

Тем временем Пескоройка быстро провела «перемену блюд», забрав и всю использованную посуду. Вскоре на огромном дубовом столе появились новые горячие кушанья. Компания оживилась, и разговоры потекли быстрее. Дед Маркей поднялся из-за стола и шумно расцеловал по очереди моих девчонок, оставив на щеках Глаши и Акулины влажные следы от слез.

— А ну-ка, все ко мне за стол! — рявкнул он, стукнув сухоньким кулаком по дубовой доске, отчего рюмки задрожали, словно испуганные мыши. — Будем пить за старых друзей, за победы… да и просто за то, что мы живы!

Я переглянулся с Глашей, а затем с Вольгой Богдановичем, что с невозмутимым видом продолжал восседать во главе стола в качестве радушного хозяина. И они понимающе кивнули. Ведь старик, конечно, не просто так буянил. Под этим шумным «весельем» скрывалась старая солдатская тоска. Он слишком много и многих потерял за последние дни.

— Маркей Онисимович, — мягко, но твёрдо произнесла Глафира Митрофановна, — давай лучше выпьем за тех, кто не дошёл, за тех, кто уже не услышит наш тост, за тех, кто отдал свои жизни во имя…

Старик на секунду замер, а я увидел, как задрожала его нижняя губа. Потом он резко опять хлопнул ладонью по столу. Бах!

— За них! — прохрипел он. — За героев! Вечная им память! — Он поднялся на ноги и выпил. Не чокаясь

Я поднял рюмку следом за ним:

— За павших…

И не надо больше слов. Черномор вздохнул и тоже выпил, а его борода медленно поползла под стол, словно прячась от чужих взглядов. А дед Маркей вдруг разрыдался — грубо, по-мужски, уткнувшись лицом в ладони. Но это было… правильно, что ли… Всегда должна быть минута, когда все вспоминают, ради чего они ещё живы… Не обязательно за это пить — главное, помнить!

Ты слышишь?

Я вздрогнул. Никто из окружающих не произнёс этих слов — они прозвучали «внутри». Но это был не первый всадник, его мысленный голос я уже научился узнавать. А этот… это было так, будто кто-то что-то шептал в «ментальном диапазоне» — тихо, но настойчиво, а я слышал этот шепот самым краешком сознания. И это было не похоже ни на что слышанное ранее.

Глаша тут же заметила перемену в моём взгляде и вопросительно приподняла бровь. Я едва заметно мотнул головой: «Позже». Она кивнула, но ее пальцы непроизвольно сжали край стола. Глаша всегда переживала, когда что-то было не так.

Тем временем этот… шепот… продолжался. Сейчас он был лишь отдалённо похож на обычные слова — скорее, на навязчивое эхо, которое пульсировало в моих висках, как далекий звон колокола под водой. И я никак не мог разобрать, что же мне пытается сообщить этот невидимый собеседник.

Голос не походил ни на один из тех, что я слышал раньше. Мне почему-то казалось, что он был «слишком» близким, почти родным. Не просто мыслью, пришедшей извне в мою голову, а присутствием кого-то, уже хорошо знающего меня… Понимаю, звучит бредово, но более точного определения я не смог подобрать.

Я замер. Даже дыхание замедлил, будто боялся спугнуть этот странный контакт, будто кто-то приник к самому краю моего черепа и шептал сквозь кость — беззвучно, но ощутимо чтобы я «услышал». Но я мог разобрать лишь какое-то невнятное «па-па-па-па». А затем стихло и оно.

Но оставшееся «послевкусие» было… знакомым. Как будто я знал обладателя этого голос раньше — может, в детстве, во сне, или в забытом воспоминании, стертом временем. Но это не был ни голос матери, ни друга, ни даже первого всадника. Это было нечто глубинное, словно само мое подсознание пыталось мне что-то сказать, но не могло выговорить — как будто язык вдруг стал чужим.

— Ты побледнел, — прошептала Глаша, наклоняясь ко мне так близко, что ее дыхание коснулось моего уха. — Ром, как ты?

— Уже норм… — Я кивнул, не в силах объяснить, что же со мной произошло. Потому что и сам ничего не понимал. Слишком странными и необычными были эти ощущения… Я попытался отмахнуться от них, сглотнув внезапно подступивший к горлу ком, но в глазах неожиданно потемнело, и вдруг…

Кружевная занавеска на окне. Солнечный зайчик на потолке. Вкус теплого молока с пенкой. Я стоял в комнате. В комнате, в которой никогда не был. Лучи солнца падали на половицы, золотя пылинки в воздухе. У окна, спиной ко мне — женщина. Она что-то напевала, гладя детское белье — пелёнки с распашонками.