— Чёт, паря, больно ты молод, для ответственного задания, — не сдержавшись, ехидно хохотнул дедок. — Но ежели это ты такое с этими упырями сотворил, то вот тебе моя рука! — Протянул он мне небольшую сухую ладошку. — Дед Маркей меня туточки все величають. Ну и ты, стал быть, так же зови.

Рукопожатие деда, несмотря на кажущуюся хрупкость ладони оказалось железным. У меня даже пальцы занемели. Но я стойко выдержал такое проявление уважения.

— Вот и познакомилися с товарищем Холерой! — Довольно ухмыльнулся старик, наконец отпуская мою руку.

— С чумой, — поправил я деда.

— Чума, холера — всё едино! — Отмахнулся старик, не собираясь забивать себе голову названиями болезней.

— Ох, дед, и договоришься ты у меня! — Пригрозил пальцем старику командир. — А это — моя правая рука, — произнёс он дале, указав на мужика с биноклем, — товарищ политрук…

— Судя по нашивкам — товарищ старший политрук? — уточнил я.

— Так-то, да — старший, — согласился мужик, отрываясь от бинокля. «Товарищ политрук» — это оперативный псевдоним.

Мы пожали друг другу руки, и я спросил:

— Можно бинокль, товарищ политрук? Хочу оценить, насколько далеко зашел процесс…

— Судя по отвратной вони, — вновь хихикнул дед Маркей, — процесс идёт как надо! Никто из ерманцев на ноги подняться не может! Давайте ужо начнём, что ль? Избавим бедолаг от мучительных страданий! — толкнул воодушевляющую речь старичок.

— Сейчас-сейчас… — произнес я, припадая к окулярам бинокля, переданного политруком.

На первый взгляд, КПП, перегораживающее центральный въезд в Тарасовку, выглядело пустынным и брошенным — ни одной живой души. Но это лишь на первый…

Стоило немного сместить направление взгляда, как я тут же заметил торчащую из кустов белобрысую стриженную макушку. А мой «неожиданно прорезавшийся» ночью слух зафиксировал весьма немузыкальные звуки, доносящиеся оттуда же. Еще немного поводив биноклем, я засек еще одного горе оккупанта, засевшего со спущенными штанами немного поодаль от первого. Его белоснежная задница просвечивала сквозь редкую зеленую поросль.

Остальные скрылись более тщательно, обнаружить их я так и не сумел. Но это и не суть — моё проклятие действовало, и была, пусть и маленькая, но победа! Первый шажок к обретению настоящего колдовского могущества. Вот тогда-то я и смогу кошмарить этих утырков совсем не по-детски.

Однако, кое-что меня немного смущало. По всем расчетам колдовство еще не должно было дойти до настолько активной фазы. Мамаша говорила, что даже самыми ураганными темпами проклятие будет развиваться не менее четырех-пяти часов. А еще даже трех не прошло.

К тому, отсюда надо вычесть время на приготовление и приём пищи личным составом. Сейчас оно от силы должно было отыграться на пухлом поваре — пациент ноль, которого я проклял первым. Но, судя по открывшейся мне картинке — проклятие развивалось куда быстрее.

— Когда сменился патруль? — поинтересовался я, не отрывая глаз от бинокля.

— При мне смены караула не было, — сообщил политрук, взглянув на часы. — Где-то с полтора часа назад привезли завтрак, а спустя час — час пятнадцать все эти гады разбежались вприпрыжку по кустам. Иногда кто-нибудь из них возвращался, подтягивая штаны, но почти тут же убегал обратно.

— Значит, где-то час… — задумчиво произнес я, теребя в руках потертый ремешок бинокля.

Остальные фрицы должны были принять пищу еще раньше, чем караульные. Ведь им её надо было еще и подвезти. Похоже, что действительно пора начинать, пока эпидемия «червлёной дрисни» не перебросилось на гражданское население.

— Ну, чего там, малой? — Дед нетерпеливо теребил приклад своей снайперки. — Пора? А?

— Маркей! — опять одёрнул его командир. — Ты когда субординацию научишься соблюдать? Какой он тебе малой?

— Ой, да сколько мне осталось той субординации? — ни разу не смутившись, отозвался старикан. — Я в Империалистическую и енералов по-матушке и по-батюшке посылать не стеснялся. И ничего, жив-здоров — вся грудь в Егориях! И нынешнее руководство тоже, как за здрасьте, приложить могу… Чего уж теперь-то её соблюдать, субординацию твою? А малой, потому, как в сравнении со мной — ваще сопля соплёй!

Товарищ Суровый переглянулся с политруком, покачал головой и виновато развел руками:

— Ну, вот что с ним поделать, товарищ Чума? Хоть кол на голове теши — всё едино! Но человек он хороший, душевный. А как снайперу и вовсе цены нет!

Чумовой им, однако дедок попался! С таким точно не соскучишься.

— А что с такими героями делать полагается? — ехидно прищурившись, риторически поинтересовался я. — Конечно наградить! Что мы, хуже царя-батюшки? Вон, какой у него иконостас! Полный Георгиевский кавалер, дед Маркей?

— Чутка до полного набора не хватило, — печально вздохнул старикан, распахнув фуфайку. — Три Егория, — похвалился он наградами. А потом царя скинули, а я взял свою милую, и за Советы пошел воевать. А там Георгиев уже не раздавали… Только красными революционными шароварами было разок. Начдиву — «Красное знамя», а мне — шаровары! Настоящие! С кожаным задом! Прямо как у самого Буденного! Жаль, не сохранились — на стенку бы дома повесил, — продолжал балагурить старичок, — на самое видное место!

— Дед, да ты настоящий герой! — Я протянул старику руку еще раз, которую тот с удовольствием пожал. — Горжусь, что довелось рядом с тобой воевать!

— Так можно фрица бить, аль нет? — вновь припал к винтовке дед Маркей.

— Можно… — произнес я, вновь поднося бинокль к глазам.

Едва я «дал отмашку», как старик тут же сделал два быстрых выстрела. Почти не целясь и не прикладываясь к оптическому прицела. Пальнул в белый свет, как в копеечку. Однако, мне было прекрасно видно, как брызнула красной взвесью белобрысая макушка фрица, оросив теплой кровушкой сочную зелень кустов.

А затем, раскинув руки, из кустов вывалился второй фашист, которому старик засандалил тяжелую пулю прямиком в сердце. А ведь старикан, как и я, мог видеть только его белую задницу. Но, несмотря на это, дед Маркей сумел точно рассчитать куда послать «свинцовый привет» от партизан.

Причем, всё это он проделал, совершенно не глядя в оптику. Да и стрелял почти «навскидку», не тратя время на долгий поиск цели. Вот это класс! Вот это опыт! Ему бы не немцев на фронте отстреливать, а передавать этот опыт молодым бойцам в снайперской школе.

Хотя, может быть, он просто один из тех самородков, которые нет-нет, да и встречаются на просторах нашей великой Родины. И научить таким «фокусам» попросту невозможно!

После первых двух выстрелов с «насиженных мест» сорвалось еще трое перепуганных оккупантов, которые, путаясь в спущенных штанах кинулись врассыпную. Едва они дернулись, старик с абсолютно невозмутимым выражением лица добил три оставшихся патрона, а затем сноровисто перезарядил винтовку, даже не пытаясь разглядеть результат.

Но я-то прекрасно видел, что ни один заряд не ушел впустую!

— Ну, дед! Ну, даёшь! — с восхищением протянул я, убирая от глаз бинокль. — Ты ведь и в оптику не смотрел даже!

— Да тут расстояние — тьфу! — ответил дед Маркей. — А у меня с возрастом глаз вдаль, куда лучше, чем вблизи видеть стал. Хотя прицел у меня отменный — трехкратная оптика «Райхерт»! — похвалился старикан. — Сколько лет, а и не помутнел!

Я опять приник к окулярам, пытаясь отследить хоть какое-нибудь движение, но старик меня остановил:

— Не трать время, паря! Не осталось никого — всех моя красавица положила.

— Товарищ Суровый, — я нашел глазами командира партизан, — можете сообщить своим бойцам о начале операции — время пришло!

[1] Знак отличия Военного ордена (с 1913-го года — Георгиевский крест) — военная награда Российской империи для нижних чинов, учреждённая в 1807-ом году и структурно причисленная к Военному ордену Святого Великомученика и Победоносца Георгия. Являлся высшей наградой для солдат и унтер-офицеров за боевые заслуги и храбрость, проявленную против неприятеля.