Он сделал многозначительную паузу, которая при всей своей вариативности означала только одно. В противном случае я выйду отсюда исключительно для того, чтобы направиться в каменные застенки пыточных подвалов Тайной Службы.

— Просто прочтите все, что здесь написано и послушайте записи. И если вы действительно верный человек Князя и Императора, вы поверите мне.

Я понизил голос и, чуть наклонившись вперёд, мягко и вкрадчиво произнёс:

— Но если даже после всего, что вы узнаете, продолжите отрицать очевидное, я, к сожалению, сделаю определённый вывод…

— И какой же, позвольте полюбопытствовать?

— Что вы заодно с изменниками Родины и за спиной Рокоссовского служите Перумову. И тогда я буду действовать по-другому.

Валентин, напрягшись, неотрывно смотрел на меня. Я, поведя широченными плечами, все так же невозмутимо закончил:

— Я все равно выйду отсюда и добьюсь личной встречи с Князем и Императором. И вы заблуждаетесь, если думате, что сможете меня удержать.

И Валентин вздрогнул. Впервые на его холодном непроницаемом лице промелькнул испуг. Он невольно покосился на своего молчаливого, застывшего в углу спутника и, пытаясь держать фасон, проворчал:

— А ты чертовски здорово изменился с момента нашей последней встречи, парень… От прежнего несмышлёного юнца ничего не осталось. Хм. Хорошо, приступим. Думаю, что мне все же придётся приложить изрядных усилий, чтобы поверить тебе и чтобы тебе после моего отчета поверил сам Светлый Князь…

И тут, бесцеремонно прерывая советника, сухо рассмеявшись, заговорил кутающийся в плащ высокий человек.

— Достаточно, Валентин. Закачиваем этот баган. Я ему уже верю.

Доселе молчаливая, темная фигура подошла к нам. Человек скинул с седой, благородной формы головы капюшон. Я с невольным удивлением уставился на него. Худой, сухопарый старик лет под семьдесят. С ястребиным взглядом пронзительных глаз, острым носом и всё еще властным сильным голосом. Этого человека я так же уже прежде встречал!

Сам Светлый Князь Роман Рокоссовский. Вот так номер. Быстро прийдя в себя, я с достоинством поднялся и склонил голову.

— Спасибо, что лично почтили визитом, Ваша светлость. И благодарю за оказанное доверие.

Рокоссовский, сгоняя Валентина с мягкого табурета, уселся за стол и подвинул к себе бумаги. Усмехнувшись, старик язвительно проскрипел:

— Доверяй, но проверяй, Бестужев. Ладно, почитаем, чем вы с Ярославом готовы сразить меня наповал, чтобы я однозначно признал Перумова виновным во всем, в чем вы его обвиняете!..

Когда последняя страница оказалась прочитана, а последнее слово услышано, в небольшой комнате одной неприметной аптеки, расположенной в нижних неблагополучных районах Столицы, на целых несколько минут воцарилось полное, абсолютное молчание.

Я, уже не раз и не два прочитавший все это и слышавший и, более того, являющийся живым свидетелем дачи этих показаний, с интересом наблюдал за тем, как менялось выражение лица находящихся вместе со мной людей.

Валентин, вслед за Князем судорожно перечитывающий протоколы, теперь застыл словно соляной столб. Его лоб покрылось испариной. А глаза вращались с такой скоростью, что проняло даже меня. Незаменимый помощник главы Тайной Службы выглядел так, словно лекари ему сообщили, что жить ему осталось не больше месяца.

Светлый Князь Роман Рокоссовский будто постарел еще на десяток лет. Он дробно постукивал сухими костлявыми пальцами по поверхности стола, рядом с разворошенной горкой прочитанных бумаг. И каждый раз, бросая на документы мимолётный взгляд, князь неосознанно вздрагивал, будто видел ядовитую змею. Он упрямо молчал, нахохлившись и став еще больше похожим на старого хищного грифа.

Я терпеливо ждал. Наконец Рокоссовский, откашлявшись, пошевелился и глухо бросил своему советнику:

— Валентин, немедля упакуй бумаги и шары. Как следует. И смотри у меня… Если с ними что случится, шкуру спущу.

Валентин, побледнев, натужно сглотнул. Подозреваю, что обычно они с патроном общаются несколько в ином ключе. Повернувшись в мою сторону к явному облегчению кинувшегося к столу Валентина, князь мрачно произнёс:

— И что прикажешь мне со всем этим делать, Бестужев? Дозволишь старику называть тебя родовым именем, не сдашь Императору?

В голосе Рокоссовского прозвучала горькая усмешка. Я мудро смолчал. Скрипнув табуретом, князь выпрямился, запустил руку за пазуху и вытащил из внутреннего кармана камзола прозрачный, похожий на вытянутую капельку камушек, нанизанный на тонкую серебряную цепочку. Снова усмехнувшись, он положил украшение на стол, с которого Валентин уже убрал все привезённые мною вещественные доказательства.

— Магическая безделушка, полностью предотвращающая прослушивание любого толка… Воронцов одарил. Давно еще. Хорошая штука, исправно работает. Комнату средних закрывает от глаз, ушей и враждебного волшебства на все сто процентов. Проверено… Валентин, выйди.

Дивны твои дела, Господи, вынужлен был признать я, наблюдая разворачивающуюся передо мной картину. Кажется, Валентин был поражён не меньше меня. Он выглядел до того растеряным и ничего не понимающим, что просто стоял рядом с князем, сжимая в руках мешок с бумагами и завернутыми в войлок шарами и бессмысленно лупал глазами.

Думаю, что ещё никогда прежде Светлый князь при проведении переговоров так бесцеремонно не выгонял своего верного сподвижника за двери. Рокоссовский, даже не глядя на него, сверлил меня тяжёлым взором. Что-то полузадушенно пропищав, Валентин склонил голову и поспешно выбежал из комнаты.

Несколько секунд тишину нарушали лишь потрескивающие в печке дрова, да тяжёлое дыхание посмурневшего князя. Мерцающий свет масляного фонаря бросал на его облаченую в плащ сухопарую фигуру гротескные тени. А ведь силён старик, все ещё силён. И дело вовсе не в телесной мощи, нет. Рокоссовский брал другим. Стальной волей, колоссальным опытом и недюжинным умом. Его боялись, его уважали, его слушались. Но самое главное — за ним шли. Я продолжал ждать.

— Я давно подозревал Перумова… Во многом подозревал. Но то, что ты выложил на стол… Одно дело предполагать и совсем другое своим собственым носом почуять подсунутое тебе дерьмо. А его, как выяснилось, целая куча. И смердела у нас прямо во дворце все эти годы. Да только мы, дурни, делали вид, что вонь из раскрытого окна залетает!

Я думал, что Перумов играет в обычные политические подковёрные игрища. Все его излюбленные фокусы, хитрые многоходовки, далеко идущие замыслы… Он властный и честолюбивый. И чертовски прозорливый. И всегда хотел больше, чем мог позволить, даже учитывая его родовитость, власть, деньги и положение… Еще больше власти. Больше влияния. Это как раз и можно понять. Но якшанье с Ковеном… Заговор настолько чудовищный и страшный, что с трудом в голове укладывается! Мало того, заговор, берущий начало в далёком прошлом, крепнущий вот уже несколько поколений! Сто лет лжи и слепоты… Кто бы мог подумать… Владислав Перумов до сих пор жив! Невероятно… Сгубив Владимира и очернив его имя, он продолжает строить свои козни и почти добился своего.

Знаешь, Бестужев, наверно, время таких людей, как я, давно прошло. Мы вымирающий вид. Слабые, жалкие, выживающие из ума старики, которых уже столько лет мастерски водит за нос эта хитроумная сволочь.

Рокоссовский, в ярости стиснув кулаки, злобно сверкнул из-под седых кустистых бровей потемневшими глазами. Я осторожно заметил:

— Перумов обманул не только вас, Ваша светлость. С удивительным успехом он умудряется дурить головы всем вокруг и всюду. И только мой прадед знал, что представляет из себя этот жуткий человек. Потому и погиб, подставленный своим заклятым врагом. А его Род и честь оказались втоптаны в грязь на целый век!

Рокоссовский поморщился, соловно его мучали давние жестокие боли. И вдруг буквально пришпилил меня к табурету своими пугающими холодными глазами.

— Признайся, сынок, ведь есть ещё что-то, о чем я не знаю? Сдаётся мне, что тебе известно много больше, чем написано с принесённых тобой бумажках…