Человеко-зверь, злорадно взвыв, вырвал засевший в собственном теле клинок, на котором не было ни капли крови, и швырнул с крыши в дождливую и буйную ночь.

В моей правой руке уже сверкал хищно изогнутый, переливающийся матовой дымкой кинжал Франка. Я подобрался, разведя руки в стороны и напрягая чуть согнутые ноги. Твою мать… Все-таки без серебра будет тяжеловато. А кто сказал, что у меня его нет? Превращённый в медальон екатериненский рубль все еще висел под насквозь промокшей рубахой на моей груди. Вот только попробуй запихнуть серебряный кругляш этой образине, на пол метра выше меня, в пасть! Откусит мне руку по локоть за здоров живёшь, и не подавится!

Перумов, как видно, приходя во все более веселое расположение духа, громко зарычал, не отрывая от меня плотоядного взора жёлтых кошмарных глаз. А ведь он в этом обличии не побрезгует и закусить мною, посетила запоздалая мысль…

А дальше стало не до досужих размышлений. Оборотень снова попёр на меня, с бешеной скоростью махая лапами и звонко, перекрывая грохот лупасящего по крыше дождя, щелкая страшными челюстями.

Я прилагал все усилия, чтобы не попасться ему на зубок. Кто знает, чем чреват будет укус этого монстра? И хватит ли моих способностей Часового противостоять яду? Ведь Перумов не обычный оборотень. Понятно, что я не правращусь в такого же, как он. Но что-то мне подсказывало, что рана от его клыков может быть очень хреновая!

Уклониться, отступить, пригнуться, скользнуть вправо, влево, соблюдать равновесие! Удар кинжалом, финт, широкий замах! Проваливаюсь в пустоту… Уворачиваюсь от страшных когтей, снова атакую… Парирую удар. Бью в ответ ногой, попадаю в брюхо зверя. Удар настолько силён, что громадную гиену отшвыривает назад. Когти задних лап скрежещут по металлическому коньку кровли. Перумов едва удержался.

Развиваю успех и с ходу прыгаю прямо на него! Бью кинжалом, как заведённый, сверху вниз. В голову, глаза, снова отступаю и уклоняюсь! Загнутые когти встречаются с дымчатым левием. Из пасти чудища валит пар, оно рычит и напрягает бугры огромных мышц. Я высвобождаю клинок, снова отхожу, пригинаюсь, пропуская над собой мощную лапищу… И снова вступаю в стремительный, ожесточённый и смертельный танец.

Грифон, злобно рыча не слабее оборотня, посылал в мое тело тёплые покалывающие энергетические импульсы, гасил инерцию моих излишне рискованных движений, действуя со мной в унисон, как единый организм, и еще успевал следить за небом. Хотя, как я уже и говорил, в этом не было особой нужды. Хороший дирижабль способен выдержать и не такой разгул стихи. Но в свободном, чистом небе. Не среди городских башен и высотных здания, где невозможно лететь на предельно низкой высоте, не рискуя зацепиться за шпили и зубцы, или же элементарно врезаться в стену. Не в условиях обрушившегося на город сумасшедшего урагана.

Мне удалось несколько раз задеть эту тварь. Но, как и в случае с мечом, глубокие режущие раны, нанесенные кинжалом, выходили бескровными. Но определённо производили должный эффект. Тварь каждый раз ощутимо вздрагивала и взлаивала от боли. И начала поглядывать на дымчатый клинок с опаской. Видать, не из простой стали был выкован этот ножичек Ордена Джаггеров…

Перумов же, в свою очередь, один раз весьма серьёзно зацепил меня когтями за левое предплечье. Кожу обожгло словно проперчённым огнем, хорошо, что льющая непрерывно дождевая вода практически сразу смыла ручьём хлынувшую кровь, а Грифон тут же направил в пораженый участок живительную энергию, выжигая из раны перумовскую отраву…

Так что в каком-то смысле мы были равны. Но я так же понимал, что никто не придёт мне на помощь. И что рано или поздно один из нас совершит ошибку. Мой кинжал не сможет убить страшилище. А вот оборотень вполне способен, если я ошибусь, оторвать мне голову, которую обратно никакой Родовой зверь не прирастит. С другой стороны и я, изловчившись и взяв его в захват, могу сломать ему шею. Так что ситуация патовая.

Однако я твердо знал, что не отступлю. Только не здесь и не сейчас. Не в этом ожившем сне. И словно яркая вспышка молнии в голове возникли слова моего прадеда… И я, мгновенно стрельнув глазами вдоль железного конька, понял, что нужно делать.

И, собрав все силы ради последней решающей атаки, громко взревев, перекрывая раскаты грома, сам набросился на чудовище. Моя рука с зажатым кинжалом замелькала как ускоренная силовым приводом. Я пер напролом как танк, орудуя не только клинком но и свободной рукой, нанося мощнейшие удары кулаком, которые сотрясали серую пятнистую тушу чудовища.

И Перумов, рыча и роняя хлопьями падающую из раззявленной пасти пену, начал отступать, ошеломлённый моим напором.

А я, не останавливаясь, гнал кошмарного монстра туда, где все и должно было наконец закончиться.

К похожему на вычурный, витой церковный крест огромному громоотводу, который торчал из конька крыши на самом краю и сверкал в бликах озаряющих дворец молний холодным ослепительным серебром.

Не глядя убрав кинжал в заспинные ножны, не давая шатающемуся на самом краю конька чудищу и секунды на передышку, я всей своей массой, с разгона, ударил его в грудь. Мое плечо словно столкнулось с твёрдой неуступчивой стеной. И стена рухнула.

Всплеснув лапами, гиена поскользнулась, сорвалась с конька и, злобно завывая, покатилась по черепичному скату крыши. Оборотень, рыча, отчаянно махал всеми четырьмя, пытаясь задержать падение. Когти противно скребли по мокрой от потоков льющейся как из ведра воды поверхности.

Естественно, ему удалось зацепиться, вырвав несколько кусков черепицы. Извернувшись, он, разъярённо вздымая на загривке промокшую шерсть и с остервенением скаля клыки, подскочил на задние лапы и, пригнувшись, обжёг меня жёлтыми звериными глазами. Бурлящая в них ненависть ошеломляла. Но мне было на всё это наплевать.

Я одним могучим усилием, намертво вцепившись в металический штырь крестообразного громоотвода, вырвал его из конька и, вскинув высоко над головой, перевернул оплавленным остриём вниз. Надо мной пробил громовой набат, озарившая всю крышу выжигающая глаза вспышка молнии на несколько секунд ослепила тревожно вскинувшего косматую голову монстра.

Я, оттолкнувшись ногами, прямо с конька сиганул вниз, на явно не ожидавшего от меня такого фокуса зверо-человека. Серебряный штырь, зажатый в обеих руках, сверкал подобно падающей звезде.

Перумов, громко завыв, вскинул мне навстречу передние лапы, растопыривая когтистые пальцы. Вытянутая омерзительная пасть, усеянная клыками, способными перегрызть закованного в доспехи рыцаря, широко распахнулась…

Я обрушился на него сверху, как карающий меч правосудия. Как упавший с безжалостных небес метеорит. Еще никогда я не двигался настолько быстро, практически неразличимо для глаз. В последний, финальный удар я вложил всю силу, всю энергию, всю свою волю и ненависть. Всего себя и направляющего мои зудящие от невероятного перенапряжения руки Грифона.

Серебряный витой штырь вонзился чуть наискосок, прямо в широченную могучую косматую грудь вхолостую щелкнувшего пастью чудовища, и, как раскаленное копье, с шипением пробив его насквозь, вышел сзади из поясницы. Перумов, выгибаясь дугой, и в агонии полосуя меня по спине когтями, превращая кожу и плоть в окровавленные лохмотья, издал пронзительный, полный немыслимой боли вой.

Больно было так, словно с меня с живого сдирали кожу! Грифон, противясь кривым когтям-крючьм, яростно клекотал. Я знал, что не смотря ни на что, магическая татуировка Родового зверя чудесным образом восстановится, даже если ее полностью уничтожить. Боль… Страшная и нескончаемая. Но я не разжимал пальцев, всем весом наваливаясь на разогревшийся в моих руках тяжёлый громоотвод, пригибая подламывающего задние лапы монстра к земле. Пот, смешивась с дождём, заливал глаза, уши закладывало от ревущего почище сирены оборотня, чей вопль слышали, наверно, во всей округе. Даже гром на некоторое время замолчал, словно успугавшись этого страшного нечеловеческого крика.