Маша аккуратно расставила стаканы, разлила чай из большого эмалированного чайника. Горячий напиток приятно парил, распространяя по кабинету тёплый аромат.

— Сейчас у нас будет маленький перерыв, минут двадцать, от силы полчаса, — сообщил Курочкин, усаживаясь обратно за стол. — А потом подойдут мои коллеги, и мы с вами ещё немного поработаем. И начнём с вашего личного вопроса. Вас, Георгий Васильевич, устраивает такое предложение?

Я кивнул, беря в руки горячий стакан. Сахар растворялся в чае, окрашивая его в приятный янтарный цвет.

— Вполне. Мне сейчас нужно собраться с мыслями после того разговора.

— Серьёзные новости? — осторожно спросил Курочкин.

— Серьёзные, — подтвердил я. — И работы прибавится всем нам.

Блинов молча протянул корзинку с печеньем. Я взял одно, откусил. Неплохое, видимо, из специального распределителя. В обычных магазинах такого не достать.

— Ну что ж, — Курочкин поднял свой стакан, — за работу тогда. За то, чтобы справиться со всем, что на нас свалится.

Мы чокнулись стаканами. Чай был крепкий, горячий, сладкий. Именно то, что нужно после напряжённого утра и перед не менее напряжённым днём.

За окном раздавались обычные звуки останавливающегося города: стук молотков, скрип телег, редкий гудок автомобиля. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что. И мы были частью этой жизни, частью восстановления, частью будущего.

Чаепитие получилось очень душевным с изумительно приготовленным чаем. И в придачу к этому кокетливые взгляды Машеньки. Курочкин их, видимо, поймал и, кажется, решил подыграть девушке.

— А согласитесь, Георгий Васильевич, наша Машенька просто молодец, — начал он. — Я ведь без неё тут просто как без рук. Она вообще-то своей маме ассистировала, когда на неё свалилась эта обуза, временно возглавить гороно. Вот они вошли в моё положение и юная красавица осталась временно при мне работать. Она после седьмого пошла в педтехникум, по стопам родителей, как раз в начале весны кончила и вернулась домой, маме помогать и поддерживать.

Курочкин переменился в лице, и я понял, что он хочет сейчас сказать, и опередил его.

— Когда и где?

— Да здесь конечно. Был, как многие, в ополчении, где-то в районе Тракторного, ориентировочно, когда они там прорвались. Точно никто не знает ни место, ни время, все в итоге… Илья Семёнович ротой командовал. Из боя раненого вынесли, а эвакуировать не смогли. Военный Совет передал семье пробитый пулей партбилет и примерно назвал дату гибели. Хорошо что, хотя бы не без вести, как многие там.

Воцарилась, как всегда в таких случаях, тягостная пауза. Курочкин насупился и, похоже, пожалел, что начал этот разговор. У Блинова остекленел взгляд, и он стал смотреть куда-то вдаль, такое впечатление, что пытается что-то увидеть сквозь стены. У меня опять начался накат воспоминаний, но после истории с Ленькой это стало происходить немного по-другому. Похоже, и я вылечился и воспитался там, на дороге.

Обстановку разрядил я. Машенька вся сжалась и сидела, стискивая чашку с чаем, не обращая внимания на его температуру. Видно было, что ещё мгновение и она расплачется.

— Маша, а вы учитель чего? — как-то коряво спросил я, опасаясь, что, возможно, сейчас не надо об этом.

Но я ошибся. Девушка перевела дух, поставила чашку и бросила на меня благодарный взгляд.

— Начальные классы, вся арифметика и начало алгебры. У нас программа была вся математика за семилетку, но война помешала. Мы должны были учиться до июня, потом экзамены и выпуск первого июля. А нас выпустили первого апреля. Подарок был мне на восемнадцать лет, у меня день рождения второго.

Девушка почти полностью переключилась и, заканчивая свой рассказ, опять стрельнула в меня своими глазами. Обстрел явно велся стрелами Амура, и не скажу, что мне это было неприятно.

Пока она рассказывала, я хорошо разглядел её. Конечно, немного худовата, что сейчас не удивительно. Идеально сложена, волосы непривычно для нынешнего времени короткие, но на самом деле это сейчас правильно. Бережёного бог бережёт. Цвет волос почти блондинка, глубокие голубые ласковые глаза. И обворожительная улыбка с потрясающими ямочками на щеках.

— А планы на будущее? — заинтересованно спросил я.

Маша ведь ценнейший специалист: начальные классы и почти вся алгебра.

— К маме в школу хочу, Григорий Андреевич обещал отпустить.

— Григорий Андреевич обещал, — ухмыльнулся Курочкин. — Вера Александровна Осипова, мама нашей Машеньки, как вы понимаете, у нас в городе основной специалист по двум языкам: немецкому и английскому. Знающие люди говорят, что она ими владеет в совершенстве. Пока она временно руководила гороно, в школе её успешно сменил один демобилизованный, тоже по ранению, товарищ, учитель физики кстати. Я, конечно, был сторонником её возвращения в директорское кресло, но мне поставили ультиматум, и пришлось капитулировать.

— А её работа учительницей — это один из его пунктов?

— Конечно, Георгий Васильевич, вы с ней познакомитесь скоро. Если конечно решите сдавать экзамены в девятой.

— Я не понял, Григорий Андреевич. Вы говорите, что Веру Александровну сменил товарищ, демобилизованный по ранению. Но ведь перед этим вы мне сказали, что заведующая девятой школой женщина, у которой дома заболел ребёнок.

— Совершенно верно, товарищи могут быть, как известно, женского пола.

— В каких же войсках воевал этот товарищ женского пола?

— Тоже в ополченских. А ранение у неё было в живот. Но в рубашке родилась. Осколок аккуратно, как на хирургическом столе, вскрыл ей брюшную полость и благополучно покинул организм. Мы с ней с интервалом в час в медсанбат поступили, я чуть ли не присутствовал при операции. Видеть не видел, но всё слышал. Хирурги сказали, что это чудо.

— Понятно, — удивлённо покачал я головой.

Что-то в последнее время я всё чаще и чаще встречаюсь с теми, кто защищал Сталинград в рядах ополчения. Скорее всего, дело в том, что их массово демобилизуют, и они, разумеется, возвращаются в свой родной город.

— Маша, — неожиданно в разговор вступил Блинов, — а жених у тебя есть?

Девушка от такого, в общем-то, нейтрального вопроса вся зарделась и еле слышно пролепетала:

— Нет.

Курочкин в этот момент решил реабилитироваться и поспешил на помощь.

— Всё, хватит моих сотрудников смущать. Ишь устроили допрос.

Но Маша, похоже, была другого мнения. Она ещё раз выстрелила в меня своими глазами и начала разливать последний чай.

— Всё, товарищи, допивайте чай, — скомандовала девушка. — С минуты на минуту придут наши педагоги. Мама человек очень пунктуальный, а уже без десяти.

Но первым пришедшим педагогом была не Машина мама, а будущий директор школы в Блиндажном, Александр Павлович Поздняков, который оказался на удивление расторопным и успел так быстро приехать по моему вызову.

Пока Курочкин и Поздняков знакомились, начали подходить приглашённые на встречу руководители школ.

Первой пришла Машина мама, Вера Александровна Осипова. Я сначала не мог понять, а какое отношение она имеет к собранию директоров, но потом всё-таки понял.

Вера Александровна еще неделю назад, пусть и временно, возглавляла гороно, и без неё обсуждать вопросы было бы сложно. Руководители школ оказались людьми ответственными и очень пунктуальными. Все, естественно, женщины.

Директора девятой школы я узнал сразу же. Она была в новой полевой офицерской форме с погонами старшего лейтенанта связи. На груди два ордена: Красного Знамени и Красной Звезды, две медали: «За отвагу» и «За оборону Сталинграда», и нагрудный знак «Гвардия». Боевая дама, ничего не скажешь.

— Анна Васильевна Казанцева, — руку первой, конечно, протянула она.

Рукопожатие было крепким, но не мужским. Коротко стриженные тёмно-русые волосы с седыми висками, правильные черты лица, внимательные карие глаза с какой-то лучинкой где-то глубоко и неожиданно сейчас лёгкий макияж. Слегка подведены глаза, лёгкая тушь на ресницах и помада на губах, подчёркивающая красоту её губ с выраженной дугой Купидона. В нынешних условиях это большая неожиданность.