Начальник областного Управления НКВД комиссар Воронин, надёжный и проверенный кадр, не далее как вчера сказал, что такое он встречает первый раз: совершенно полное отсутствие компромата, не считать же за таковой факт передачи через лётчиков половины положенного ему сливочного масла семье его водителя, где есть больная ещё несовершеннолетняя девушка.

— Чист как стёклышко, Алексей Семёнович, — говорил Воронин. — За два месяца наблюдения ничего предосудительного. Работает как проклятый, спит иногда по четыре часа в сутки или вообще ни часу в постели. Не пьёт, не гуляет. Даже на женщин не заглядывается.

Хабаров далеко пойдёт, Чуянов в этом уверен, и перед собой до поры до времени будет толкать своего нынешнего начальника: Андреева Виктора Семёновича.

Чуянов всё отлично понимает и видит, что в ближайшее время возможны перемены в его судьбе. Теперь он уже уверен: его ждет перевод на другую работу, а область, возможно, даже примет Андреев. Хотя, скорее всего, он должен будет какое-то время поработать вторым в обкоме.

Чувства ревности и зависти Чуянов старается держать в узде, отлично понимая, что от успехов Хабарова зависит, сменит ли гнев на милость Сталин и на какой пост его переведут в ближайшее время. Максимум того, что ему осталось работать в Сталинграде, это наша Победа. Дальше его переместят, это уже ясно.

Поэтому своё раздражение, ревность и зависть надо убрать в сторону и всячески поддерживать и Хабарова, и Андреева, который явно здесь, в Сталинграде, становится фаворитом Сталина. Так спокойнее и безопаснее для него самого.

Закончив доклад, Виктор Семёнович замолчал, и мы стали ждать реакции Чуянова. Алексей Семёнович откинулся на спинку кресла, сложил руки и задумчиво посмотрел на нас.

— Хорошо, товарищи, — наконец произнёс он. — Оставьте все свои материалы, время у меня есть. Я сейчас же ознакомлюсь с ними и передам просьбу о помощи в Москву.

Он взял со стола нашу папку, полистал её.

— Как только фельдъегеря доставят к нам вашу Золотую звезду, Георгий Васильевич, генерал Косякин вручит вам её, — добавил Чуянов. — Предупредите об этом своих близких, если они у вас есть. Церемония вручения возможно будет торжественная, с фотографами из «Сталинградской правды».

— Понял, товарищ Чуянов, — ответил я.

— Вот и хорошо, — кивнул первый секретарь. — Свободны, товарищи. Работайте.

Еще в кабинете Чуянова я почувствовал что меня как-то странно трясет, а через час слег с температурой под сорок. Вместе со мной заболел и Андрей. Нас осмотрела тетя Маша и сказала, что у нас обычная простуда, сейчас оказывается много таких случаев, два-три дня и всё проходит.

Виктор Семёнович отправил нас болеть домой в Блиндажный. Иван Петрович организовал нам настоящий постельный режим, мы лежали в постелях, пили чай с липовым отваром, её сушеными цветками нас снабдила тетя Маша, ели и спали. Вернее двое суток проспал один Андрей, а у меня первые сутки были сплошные кошмары.

У меня было такое чувство, что подселившийся в меня заслуженный строитель России куда-то исчез, а остался лишь я, настоящий Георгий Хабаров. Стоило мне закрыть глаза как перед мысленным взором начинали проходить картины первого года войны.

Минск. Детский дом. Большое серое здание с местами уже основательно облупившейся штукатуркой. Жаркое лето сорок первого года. Раннее утро двадцать четвертого июня.

Война шла уже третий день, но младшие воспитанники по-прежнему беззаботно играли в казаки-разбойники, вернее в войну с немцами. Все они изображали наших бойцов, а врагами были заросли жгучей крапивы и прочее растительное, что можно было победоносно срубить длинными палками.

Мы, пятеро старших ребят, выпущенных из детского дома этим летом после окончания семи классов, по настойчивой просьбе директора присматривали за малышней и одновременно решали между собой, как нам теперь следует поступать в новых обстоятельствах.

Все мы считали, да и другие тоже, что нам крупно повезло в жизни. Еще бы, ведь нас не просто взяли работать на строящийся новый большой авиазавод в Минске, где наша трудовая биография должна была торжественно начаться первого июля. Мы ближайшей осенью должны были обязательно пойти учиться в ФЗУ, получать настоящую рабочую специальность.

Но все эти радужные планы уже остались в прошлом. Вчера была первая страшная бомбежка Минска. Немецкие самолеты бомбили не сам город, а в первую очередь железнодорожную станцию и военный аэродром. Я отчетливо вспомнил, как завороженно наблюдал за грозно проплывавшими над городом вражескими самолётами, стоя прямо на улице вместе с другими любопытными минчанами. И было даже какое-то детское любопытство, а вот чувства реальной опасности тогда абсолютно не было.

Потом стали явственно слышны далекие взрывы, и над городом со стороны железнодорожной станции и аэродрома стало медленно подниматься зловещее зарево страшных пожаров. За прошедшую ночь их, наверное, потушили, по крайней мере ночью в городе было относительно спокойно.

Директор попросил нас перед окончательным расставанием обязательно помочь с организацией эвакуации детского дома куда-то не очень далеко, но точно восточнее города, подальше от немцев.

Я был самый старший из нашей пятерки, мне уже исполнилось целых семнадцать лет. В отличие от других моих товарищей, мое школьное обучение длилось целых девять лет. Пошедшему, как все обычные дети, в школу в восемь лет, первые три класса мне покорились только за целых пять трудных лет.

После окончания третьего класса у меня вдруг что-то включилось в мозгах, и оставшиеся четыре класса я был одним из самых лучших учеников.

Неожиданно кто-то из маленьких воспитанников испуганно закричал, я быстро поднял голову и увидел их: ровный строгий строй самолетов, безжалостный и одновременно прекрасный своей мощью. Авиация была моей настоящей детской любовью, связанной с заветной мечтой обязательно стать военным летчиком.

И вдруг откуда-то сверху послышался нарастающий гул, тяжелый, давящий на уши, и страшно угрожающий. а следом пронзительный свист падающих бомб. Самолеты камнем стали стремительно падать на землю, от них отделились многочисленные черные точки, и я совершенно отчетливо увидел зловещие черные кресты на серебристых крыльях. Потом был оглушительный грохот, страшные душераздирающие крики, и я, наверное, в панике куда-то побежал.

Очнулся я уже под каким-то полуразрушенным забором, и всё дальнейшее происходящее помнил только какими-то обрывками, отдельными кусками. Сначала помнил, как бесцельно бродил по полуразрушенным улицам города, совершенно не понимая, что сейчас день или уже ночь: густой дым страшных пожаров, охвативших весь город, полностью закрывал небо.

Потом помню, как брел среди толп минчан, отчаянно пытавшихся уйти из горящего, погибающего на глазах города. Вот в памяти внезапно всплыло, как мы в панике разбегались с разбомбленного шоссе, отчаянно пытаясь спастись от немецких самолетов, хладнокровно расстреливающих беззащитных беженцев. Вот именно тогда я первый раз в жизни и почувствовал специфический запах своей приближающейся смерти.

На третий или даже четвертый день я оказался внезапно совсем один в каком-то небольшом лесочке. Но мне невероятно повезло выйти на пыльную разбитую дорогу, по которой нестройно шла длинная колонна отступающих красноармейцев.

Грязные, небритые, осунувшиеся от усталости, одни со странным лихорадочным блеском в глазах, другие с совершенно потухшими взорами, они молча упорно шли вперед, почти не разговаривая между собой. Только тяжелые сапоги и ботинки с обмотками монотонно шаркали по пыльной дороге, да изредка кто-то начинал надрывно кашлять, долго, мучительно и пугающе.

Я просто молча пристроился сзади колонны. Никто меня не прогнал тогда. Старшина, небритый широкоплечий детина с грязной перевязанной рукой, только мельком глянул на меня и устало буркнул: