— Ария... — Он потянулся к ней, но она не дала сказать, не стала слушать.

— Прощай! — бросила напоследок, оттолкнула его и побежала по лестнице вверх.

Феанор было следом бросился, да остановился, махнул рукою. Сел на ступеньку, взял свою фляжку, вытащил пробку, поднёс горлышко к губам и выхлебал горькое пьяное зелье до дна.

Вдребезги

Они помнили, как это было. Армия Пиара подходила к Сеноту. Войска Вирджила Великого отступали под натиском врага к крепостным стенам столицы. Последние отряды храбрецов пытались противостоять дерзкому и сильному захватчику, но лишь несли бесчисленные потери и, разбитые отряды, тайком, под покровом ночи, пробирались к Сеноту, чтобы соединиться со своими.

Так же было и с отрядом, где воевали Сван Молот и Медведица — пришлая иноземка, откуда-то из южных степей Лемурии. Большая, сильная девка, она зацепила молодого воина спокойным взглядом. Даже в минуты самых горячих боёв, когда жизнь на острие клинка держалась, бронзовое лицо её оставалось бесстрастным. Он давно наблюдал за нею, в битвах, в переходах, на привалах у костра. Суровая, немногословная, она не за своё билась — наёмницей, за деньги. Вела точный счёт сражённым врагам, отмечая зарубкой на рукояти меча, и всякий раз, как наступало новолунье, получала из рук военачальника плату за свой ратный труд.

Однажды, после лютой схватки, потеряв почти половину людей, решили возвращаться к столице.

— Подступы к Сеноту в огне, — молвил военачальник, — кругом всё плавится и тает. Попробуем морем пройти, а там через лес недалеко.

На том и порешили. В ту ночь начальник дозорными поставил его, Свана Молота и её, Медведицу. Не то разглядеть успел, как смотрит руанский воин на лемурийскую наёмницу, не то случайно вышло. Но они поговорили.

Она лагерь обходила, он с северной стороны у костра сидел, вслушивался в ночную тишину. Она подошла, подсела к огню, погрела руки. Достала флягу, глотнула воды. Молчала, не видя повода начать разговор. Он первым сказал, слова сами вырвались, досады полны были:

— Что ты делаешь здесь, женщина? Зачем тебе эти деньги? Чтобы в день твоего погребения монисто из золотых монет на груди твоей блистало?

Она обернулась, удивлённо посмотрела на него.

— Я не женщина, — отозвалась, — я воин.

Тёмная кожа, густые чёрные косы, брови вразлёт, лицо широкое, спокойное, как степь в ночи, глаза глубокие, ясные — такой красивой казалась она Свану Молоту, что в горле пересохло, хрипло прозвучало из сердца идущее:

— Твоей грудью дюжину детей вскормить можно! А ты в сталь затянулась! Твоей рукою да колыбель качать, а ты меч булатный баюкаешь!

Заискрились насмешливо в темноте чёрные глаза.

— Никак помереть боишься, не оставив ростка после себя, воин?

— Боюсь! — сознался Сван Молот. — А ты вот не боишься! Лишь войною живёшь, а могла бы матерью быть, родить сына или дочку!

— От тебя, может? — коротко рассмеялась Медведица.

— А хоть и от меня! — Он в упор смотрел, не смутился.

Она придвинулась ближе, подняла руку, осторожно коснулась его волос, щеки, по плечу погладила. Он перехватил её ладонь, крепко сжал в своей, но не почувствовал сопротивления.

— А что? — улыбка тронула её губы. — Дело говоришь, солдат!

— Не доводи до греха, девушка! — простонал Сван Молот.

Медведица положила руку ему на плечо, потянулась вперёд, прошептала в ухо:

— Я не девушка! Я воин!

А оказалась девушкой, трепетной, ласковой. А он не догадался, неистов был, будто вызов принял, разорвал в нетерпении завязки её кирасы, стащил рубаху, по вороту порвав, жадными голодными поцелуями покрыл молодое сильное тело, стиснул в крепких ладонях большую тяжёлую грудь, и вошёл грубым толчком — бабы любят мужскую силу! И всё понял сразу, как она, не вскрикнув, лишь вздрогнула, выдохнула тяжело, до боли вцепившись ему в плечи. Остановился, с трудом дух переводя, вгляделся в бронзовое лицо, которое теперь не было спокойно, как степь в ночи.

— Что же не сказала? — спросил с сожалением. Протянул руку, отёр слезинки с её щёк.

— Ты не спрашивал, — тихо отозвалась она.

И горячая волна раскаяния захлестнула его, целовал и просил прощения, нежен, ласков был и после долго не отпускал её, закрывал от холода своим телом.

— Костёр погаснет, — прошептала она.

Встала, подбросила веток, подняла рубаху свою, надела. Отёрла подолом кровь с ноги. Крови в ту осень много было, пятном больше на рубахе, пятном меньше, кто считать станет? Села, принялась заплетать растрепавшуюся косу. Сван Молот подошёл, нерешительно обнял за плечи.

— Прости, — повторил, — кабы я знал…

— Да полно тебе! — улыбнулась она. — Сама так хотела.

— Не сердишься? — Его рука коснулась её волос, погладила.

— Да чего там? — пожала она плечами. — Я не в убытке. Не смертельно ранена.

— Не в убытке? — рассмеялся он. — Правда? — потянул её к себе, поцеловал крепко. Она отозвалась, обняла, прижалась к нему, большая, тёплая, и, чувствуя, как вновь поднимается в нём желание, отстранил её Сван Молот. В дозор ведь их поставили. А они что? А если враги?

— Что, останешься со мной, Медведица? — спросил он. — Давно к тебе приглядываюсь. Мне такая нужна.

— Слепой ты, Сван, — покачала она головой, — это я к тебе приглядываюсь давно. Это мне такой, как ты, нужен.

С той ночи они не расставались. Он всё узнал про неё, про то, как потеряла родных в стычке с разбойниками, как сестру её старшую, Осинку, сначала обесчестили, потом убили, как матери перерезали горло, а отца зарубили мечами. А её, десятилетнюю, просто бросили в овраг, подыхает пусть, волкам на забаву.

А она выжила. Всю израненную, с переломанными руками и ногами, подобрали охотники, выходили, дивясь, как можно так над дитём галиться. Первую зиму с ними и прожила, а потом тот, что постарше, в город свёз к тётке своей, при ней и осталась Медведица, за кусок хлеба убирала, стряпала, стирала. Тётка не обижала, кормила сытно, одевала чисто, когда и грошик давала.

Так три года прожила с нею девочка, а как собрался старший тёткин сын на службу в царскую армию, так ревмя ревела, просила и её отпустить тоже, сулила отработать, вернуть долг. А тут как раз племянник воротился с зимних промыслов. «Пусти её, — велел тётке, — не жить ей ровно, ежели ратную науку не изведает. Только так сможет на земле укрепиться и выстоять», — и шкурками пушными оплатил службу Медведицы.

Три года училась ещё и три служила в войсках Лемурийского царя, а потом пошла воевать, туда, где платят. А денег себе оставляла самую малость, им отсылала, тётке и племяннику её, что подобрал когда-то умирающую девочку и к жизни возвратил. Вот и вся корысть была в её службе королю Руаны.

Да только не успела родить Медведица ни сына, ни дочку. Как решено было, морем в обход пошли. Там и раскидало их. Расхлестали их отряд вчистую солдаты Пиара, кто успел на ладьи сесть, кто на берегу остался.

До последнего он видел её в дыму и огне сражения. В кольцо их взяли, Сван Молот на прорыв пошёл, один оттеснил троих, и она против троих одна билась. И уже отбросил врагов, к ней рванулся, как с полдюжины их привалило, и остался держать удар, ей лишь крикнул, чтобы отходила к морю.

Проглядел, сзади враг подкрался, ударил по голове, по спине рубанул, и, заливаясь кровью, падая в небытие, успел увидеть, как кричит она, рвётся вперёд, бьётся яростно. И всё. В себя пришёл лишь через сутки. Свои подобрали, перевязали рану, воды дали. Вернулись обратно, не прошли морем, засада ждала их.

Воины Пиара вперёд ушли, и остались руанцы хоронить павших товарищей. Тогда-то и сказали ему, что не было на ладье Медведицы, тут она, среди погибших. А погребальный костёр уже пылал, ночь превращая в день, и не разобрать было в огне, чьи тела сгорают в нём. Потом возле берега отыскал Сван Молот её пробитые мечом окровавленные доспехи. Страшный смертельный удар нанёс чей-то меч, разрубив сталь. Не выживают после таких ударов.