Я попытался пошевелиться. Боль пронзила всё тело острыми иглами, но особенно сильной она была там, где должна была быть правая нога. Я с трудом приподнял голову и посмотрел вниз. Одеяло лежало плоско, обрываясь там, где заканчивалась культя.

Нет правой ноги. Нет ноги, и мне девятнадцать лет, я лейтенант Красной Армии, и война ещё не кончилась. Война продолжается, и мне надо как-то придумать, как вернуться на фронт. Хотя с одной ногой это кажется невозможным.

Но в голове был кто-то другой. Кто-то, кто прожил долгую, насыщенную жизнь. Кто строил многоэтажные дома и торговые центры, растил детей и внуков, выходил на пенсию и умер от сердечного приступа в две тысячи двадцать третьем году. В двадцать первом веке! Через восемьдесят лет!

Я пытался понять, как такое вообще возможно, и вдруг вспомнил, что в самый пик моих мучений от боли и лихорадки у меня было странное, пугающее ощущение, что я схожу с ума. Мне тогда показалось, что в мою голову кто-то вползает чужой, незнакомый, со своими воспоминаниями и знаниями.

И вот теперь я понимал, что это мне не показалось, что всё это было на самом деле. Во мне теперь два человека. Две совершенно разные жизни. Две памяти, которые не должны были существовать в одной голове. И они медленно, неотвратимо сплетались в одну, образуя нечто новое.

Я нет, Сергей нет, Георгий? Я даже не знал, как теперь себя называть, закрыл глаза. Дышал глубоко, стараясь успокоиться. Пытался понять, что происходит.

Это невозможно. Этого не может быть в принципе. Люди не переносятся из одной жизни в другую. Это бред. Это лихорадка. Это галлюцинации умирающего мозга.

Но память была слишком чёткой. Слишком детальной. Слишком реальной. Я помнил специфический запах свежего бетона на стройке. Помнил вкус горячего крепкого утреннего кофе в своём просторном кабинете. Помнил, как целовал жену перед сном, как пахли её духи. Помнил высокий детский голос внука, который радостно звал меня «дедуль» и тянул куда-то за руку.

Я помнил жизнь, которой ещё не было. Которая будет только через восемьдесят лет. Или вообще не будет? Что если это была другая реальность, параллельная?

Я открыл глаза. Посмотрел на свою правую руку. Худая, покрытая свежими царапинами и старыми шрамами, с толстыми мозолями на ладони. Молодая рука девятнадцатилетнего лейтенанта Красной Армии.

Я поднял её перед лицом, внимательно посмотрел на пальцы. Сжал их в кулак. Разжал. Снова сжал. Рука была настоящей, живой. Боль была настоящей и очень конкретной. Палата, запахи карболки и крови, стоны раненых на соседних койках, всё это было настоящим, реальным.

Значит, то, что я видел, было не бредом. Или не только бредом. Или бредом, но основанным на чём-то реальном.

Медленно, как сложная мозаика из тысячи мелких деталей, складывалась в моей голове невероятная картина. Сергей Михайлович, заслуженный строитель Российской Федерации, умер от инфаркта в две тысячи двадцать третьем году. И каким-то невозможным, совершенно безумным, необъяснимым образом оказался здесь. В феврале тысяча девятьсот сорок третьего года. В теле девятнадцатилетнего безногого Георгия Васильевича Хабарова.

Как это произошло? Почему именно со мной? Какие силы это устроили? Это не имело сейчас значения. Важно было другое, это произошло. Это случилось. И теперь мне надо как-то с этим жить.

Я постарался успокоиться и попытаться проанализировать, то что произошло.

Раза наверное с десятого мне удалось полностью восстановить ход последних месяцев моей жизни, вернее жизни лейтенанта Георгия Хабарова.

Я дважды был ранен в боях на улицах Сталинграда, хотя какие это улицы, одни развалины, но остался в родной тринадцатой гвардейской дивизии, и узнал о своем награждении престижным орденом «Красного Знамени» точно в день своего девятнадцатилетия. А уже через два дня, двадцать второго января, попал под интенсивный минометный обстрел, который навсегда сделал меня инвалидом.

Самое обидное и несправедливое на мой взгляд было в том, что проклятая мина точно легла в окоп, где я сидел и разговаривал с комбатом о текущих делах, перед самым новым годом погиб мой ротный командир, и мне приказали его заменить. Это было совершенно правильно и заслуженно, в нашем батальоне на пальцах одной руки можно было перечесть тех, кто как я начал воевать в последних числах проклятого июня сорок первого.

Фашистская мина не тронула совершенно никого кроме меня и практически полностью лишила правой ступни. Окончательно я с ней расстался уже в медсанбате, когда, потеряв сознание, пока меня туда тащили санитары, очнулся уже на борту бронекатера, эвакуировавшего очередную группу тяжелораненых на относительно безопасный левый берег.

На этом моё злосчастное невезение совсем не закончилось. Когда я оказался наконец-то в настоящем госпитале, причем он был уже глубоко тыловым, далеко от фронта, то услышал страшное слово «гангрена» и совершенно незнакомое мне медицинское слово «сепсис».

Это на первом врачебном обходе в мой адрес произнес какой-то очень серьезный высокий чин местного госпиталя. Что это конкретно значит для меня, я понял, когда мою ногу укоротили один раз, а затем и другой, еще выше.

Но мои дела были по-прежнему плохи, и, судя по всему, меня собирались класть на операционный стол еще один раз. Мне было уже абсолютно всё равно. Большую часть времени я был в тяжелом бреду, лишь изредка приходя в себя на короткое время.

Я весь буквально горел каким-то страшным внутренним огнем, и мне уже всё становилось совершенно безразличным. Отвратительный запах моей приближающейся смерти был таким сильным и омерзительным, что я почти сразу опять уходил в свой спасительный и даже уже желанный бред.

Вот перед одним из таких уходов в меня и заползло это другое. Но через какое-то время я совершенно неожиданно очнулся и внезапно с удивлением понял, что не горю больше этим ужасным внутренним огнем, у меня появилось даже какое-то пока непонятное и совершенно непривычное чувство приятной внутренней прохлады. Вокруг стоял приятнейший характерный запах хлорки, камфоры и йода. А самое главное окончательно исчез омерзительный и отвратительный запах моей неминуемой смерти!

Несколько часов я безвольно лежал и пытался всё это как-то осознать, еще не до конца понимая, что это конкретно значит для меня и моей судьбы. Как внезапно услышал прямо над собой торжествующий старческий и немного дребезжащий голос:

— Искренне надеюсь, уважаемый коллега, что полученные нами блестящие результаты окончательно развеяли ваше необоснованное недоверие к детищу Зинаиды Виссарионовны и вы теперь согласитесь с тем, что её отечественный крустозин ни чем не хуже разрекламированного американского пенициллина?

Через несколько дней одна молоденькая сестричка под большим секретом сообщила мне, что из Москвы накануне специально прилетел военный самолет и в нашем госпитале появилось для срочных испытаний какое-то новое секретное лекарство. Его разработала какая-то очень секретная и очень-очень умная тетенька с необычной фамилии Ермольева.

Лекарство ввели нескольким, как уже считалось, совершенно безнадежным раненым, в числе которых неожиданно оказался и я. Обладатель дребезжащего голоса был каким-то московским профессором.

И произошло настоящее чудо, я буквально ожил и прямо по часам стал выздоравливать. С Зинаидой Виссарионовной Ермольевой мы были немного знакомы, если, конечно, знакомством можно считать наше краткое общение, когда группа моих бойцов сопровождал её. Эта удивительная женщина-ученая совершенно бесстрашно лазила по опасным развалинам Сталинграда, самоотверженно делая свое, наверное, очень нужное стране дело.

И вот теперь её гениальное детище чудесным образом спасло мою пусть и безнадежно исковерканную, но еще такую молодую жизнь.

Я лежал неподвижно и смотрел в серый потолок с разводам и теперь я видел его совершенно чётко, без лихорадочного марева, без бреда, без галлюцинаций. Просто серый, облупившийся потолок с жёлтыми пятнами. В голове медленно, как утренний туман над рекой, рассеивалась паника. Вместо неё приходило понимание. Холодное, трезвое, почти математическое понимание ситуации.