Он посмотрел на своих товарищей, согласны ли они с его мнением, аккуратно сложил стопочкой мои листы и протянул мне.

— Мы этот вопрос успели без тебя обсудить и предлагаем тебе такой вариант. Илья Борисович вчера по-стахановски свои хвосты побил и на сегодня свободен. Бери его с собой, он тракторный знает хорошо, бывал и на «Октябре». На «Баррикадах» пока смотреть нечего, они только из эвакуации возвращаются и лучше к ним лишний раз пока не соваться. Парторг ЦК там мужик суровый, они мне кажется немного отстают от какого-то своего графика и можно нарваться на грубость с лишним любопытством. Завод важнейший, они два раза в сутки докладывают в Москву о ходе работ. Устроит наше предложение?

— Естественно, мои дорогие товарищи. Это же идеальный вариант.

Тракторный завод находится на севере города, и дорога туда шла через районы самых ожесточенных боев. Дорогу туда, которая по большей части идет вдоль старых трамвайных путей, достаточно хорошо расчищена, большинство воронок засыпаны и укатаны колесами автомобилей. Везде стоят указатели куда можно ходить и ездить и саперные таблички, радующие глаз и заставляющие радостно пить души сталинградцев: «Мин нет», и подпись кто из командиров за это отвечает.

На разборе развалин работает очень много пленных. Когда мы проезжали места боев 13 гвардейской всплывшие воспоминания командира взвода лейтенанта Хабарова захлестнули меня, кровь болезненно запульсировала в голове и стало трудно дышать. Перед глазами чуть ли не наяву встали картины как мы высаживаемся на правом берегу и сразу же под огнем идем в атаку.

— Останови, — с трудом попросил я.

Выйти из машины самому у меня не получалось и Гольдман с Андреем поспешили помочь. В голове и груди жгло огнем, ноги стали подкашиваться и только во-время поданный костыль помог удержаться на ногах. Мои спутники хотели помочь мне, но я отстранил их.

Я стоял и смотрел на Волгу, на её набережную где начался сталинградский подвиг нашей дивизии. Прямо передо мной были развалины среди которых мне не составило труда узнать остатки дома, которые через много лет назовут домом Павлова и оставят а таком разрушенном виде в назидание потомкам.

На набережной было видно место будущей стены Родимцева. Там я одним из первых высадился с бронекатера, бросившись со своими солдатами в уже холодную волжскую воду, которая оказалась мне по грудь. Как сумели дойти до берега? Ведь вода в буквальном смысле кипела от немецкого огня, которым они поливали нас.

Я с трудом оторвал взор от Волги и развернулся. Впереди и слева был Мамаев курган, высоте 102. Это казалось немыслимым, но мы отбили его у немцев. Наша дивизия там была не одна, и мы все вместе удержали его.

Кто-то аккуратно взял меня за руку и в голове стало светлеть, буря в душе стала утихать и я начал возвращаться из прошлого лейтенанта Хабарова.

— Лейтенант, — кто-то обратился ко мне хриплым, прерывающимся голосом. — Убери пистолет, от греха подальше. Я тебя понимаю, сам бы их всех перестрелял, была бы возможность, но наша война закончилось.

Напротив меня стоял водитель Михаил и держал меня за левую руку, которая судорожно сжимала ТТ. Наверное только костыль до боли впившийся мне в подмышку, который я держал посиневшей от напряжения правой рукой, помешал мне взвести затвор и открыть стрельбы по работающим рядом немцам.

До них было метров пятнадцать, они наверное все поняли и сбились в кучу, со страхом глядя на меня. В их глазах я прочел животный страх, какой однажды увидел в чужих глазах, когда чуть ли на смерть дрался в детдоме, а потом в одной из рукопашных уже здесь в Сталинграде, когда голыми душил немца, а потом просто перегрыз ему глотку.

Я убрал пистолет, с помощью своих товарищей сел в машины и мы поехали дальше. Когда мы тронулись, я увидел как из развалин неторопливо вышел конвоир с винтовкой на винтовкой на плече и недовольно прикрикнул:

— Чего встали, недобитки фашистские? Давай, работайте. Рапте шнелле, шнелле, кому суки говорят.

— Моя жена каким-то чудом сумела с тремя детьми уйти к сестре в Кировсккий. А остальные, пять человек, погибли, — начал говорить водитель, руки его на рулевом колесе задрожали. — Наш дом выделялся, его дед еще перед революцией из камня сложил. Немцы там огневую точку оборудовали. Я все подходы к нему знал, вот и вызвался уничтожить. Мы вдвоем пробрались, зашли с тыла и двумя связками всех там похоронили. Сами еле ноги унесли. Меня потом Звездочкой наградили.

Наконец, мы подъехали к центральным проходным завода на площади Дзержинского. Тот, кто не знает, что это площадь и проходные вряд ли поймет, чем эти развалины были до войны. Бомбы и снаряды здесь разрушили абсолютно всё, можно даже сказать перепахали. Металлические прутья в развалинах торчали во все стороны, словно растопыренные пальцы гигантской руки. Некоторые из них были скручены в невероятные спирали, другие просто обломаны и висели на последних нитях металла.

Я вышел из машины и остановился, поражённый увиденным. Непроизвольно до боли сжались кулаки. От масштабов разрушений перехватило дыхание.

Во время боёв, когда голова занята совсем другим, когда каждую секунду думаешь о том как убить врага и самому остаться живым, все эти разрушения воспринимались иначе. Тогда это был просто фон, декорации к страшному спектаклю войны. Развалины служили укрытием, воронки защищали от пуль, обугленные остовы зданий становились огневыми точками. Теперь же, когда орудия замолчали и можно было спокойно оглядеться вокруг, масштабы катастрофы поражали воображение.

Сталинградский тракторный завод, некогда гордость советской промышленности, символ индустриализации, немцам захватить так и не удалось. Упорные и ожесточённые бои шли несколько месяцев непосредственно на его территории, буквально в цехах, у станков, в коридорах. Здесь каждый метр был полит кровью, здесь насмерть стояли и наши, и противник. Не осталось ни одного помещения, которое не пострадало бы от этого противостояния. В некоторых местах завод представлял собой гигантское кладбище металла и бетона, где цеха превратились в обугленные остовы с провалившимися крышами и выбитыми стенами.

Повсюду валялись искорёженные станки и другое заводское оборудование, словно игрушки великанов, разбросанные рассерженным ребёнком. Токарные станки лежали на боку, их массивные чугунные станины треснули от ударной волны. Фрезерные станки были смяты прямыми попаданиями авиабомб, прессы превратились в груды бесформенного железа. Внутризаводская железная дорога тоже была частично разрушена, рельсы искорёжены и торчали вверх, как щупальца какого-то доисторического чудовища. Некоторые участки путей вообще исчезли, как будто их никогда и не было.

Почти все огромные краны повреждены. Есть и такие, что полностью лежат на земле, их стальные конструкции переломаны пополам, как спички. Но некоторые из них вполне ремонтопригодны и могут быть восстановлены в самое ближайшее время. Это было важно, очень важно для будущего восстановления.

Всё деревянное на территории завода уничтожено полностью, не осталось даже скромных следов. Сгорело в пожарах, которые бушевали здесь месяцами. Серьёзно повреждены все подземные коммуникации: водопровод, канализация, электрические кабели. Полностью уничтожен жилой фонд завода, те самые знаменитые соцгородки, которыми так гордились в тридцатые годы. Образцовые дома для рабочих и служащих, с детскими садами, школами, клубами. Теперь от них остались только почерневшие остовы.

Я вспомнил, как однажды, ещё будучи Сергеем Михайловичем, читал воспоминания одного американского инженера, работавшего на строительстве завода в начале 1930-х годов. Он недоумевал, зачем на тракторном производстве, где вес готового изделия не превышает десяти тонн, нужны такие мощные механизмы и краны грузоподъёмностью до пятидесяти тонн. Это казалось ему расточительством, нерациональным использованием средств. Конечно, ему никто не собирался докладывать, что в планах был выпуск танков. Это была тщательно охраняемая тайна, один из многих секретов советской военной промышленности.