Далер наклонился, поднял лук, протянул Демире раскрытую ладонь, она накрыла её своей, и будто на мгновение стали прозрачны их пальцы, засветились изнутри. Но то, конечно же, было игрой отражения солнечных лучей от реки, то почудилось ожидающим их внезаконникам.

Атаманша и ведьмак, бывший мытарь, восходили на холм неспешно, а за ними стонала, дрожала переполненная нежданным бременем гора. Когда огонь коснулся её каменного тела, она ахнула испуганно и покорно, подобно девушке, впервые принявшей в своё лоно мужчину, и гул в её недрах начал шириться, всё нарастал, как протяжный вой нестерпимой боли или неземного наслаждения.

Демира и Далер, не размыкая рук, поднялись на возвышенность, повернулись к горе, взметнули вверх стиснутые в замок пальцы, и опять солнце пронзило их своим светом, проткнуло острым лучом, во все стороны разбрызнуло иглы мелких белых стрелок.

Халзан и Булат подошли и встали позади. Остальные, охваченные любопытством и страхом, приблизиться не решались. Да и незачем, отовсюду было видно происходящее.

Гора истошно закричала, как роженица, извергающая из себя новую жизнь, очертания её стали нечёткими, колеблющимися. Задрожала земля под ногами людей, покатились с холма вниз мелкие камешки, попрятались в норы суслики; ящерки метнулись под корни деревьев, затаились.

Замерла на миг гора, утихла, а потом исторгла последний оглушительный вопль и разорвалась, разбрасывая во все стороны каменные глыбы, давая выход новорождённому огненному потоку.

Дитя насилия, безжалостное к своей матери, с торжествующим рёвом ворвалось в безмятежный мир, явило ему приход разрушителя. Мстя за нарушенный в горных недрах вековой сон, оно уничтожило свою колыбель, обрушило в реку каменные глыбы, засыпало её русло, спалило росшие на склонах деревья и кустарники.

В грохоте камнепада тонули крики перепуганных людей. Кто-то сквернословил, кто-то молился Кроносу, кто-то каялся в грехах. Демира смотрела, как исчезают с лица земли останки её храма, её веры, держала за руку Далера. Они не двигались, не произносили ни звука, стояли подобно статуям богов, безмолвно взирали на вершившийся армагеддон.

Долго расходились клубы пыли и дыма над каменной рекой, что похоронила настоящую, живую реку. Под толщей гранитных плит навсегда остались погребены тайные коридоры вместе с сокрытой в их колодцах кровью земли. Медленно просачивалась сквозь глыбы вода, слабыми ручейками пробивалась, искала выход, натыкалась на твердь и разбивалась об неё в бессилии. Местность изменилась до неузнаваемости. А солнце всё так же проливало вниз живительный свет, как делало это тысячи лет от сотворения мира.

Демира отпустила руку Далера и пошла к своим. Разбойники расступались, давая ей дорогу, смотрели с почтительным суеверным страхом на атаманшу свою, способную сворачивать горы и низвергать из их недр огонь. Демира подошла к крючконосому и холодно уронила, небрежным кивком указав назад:

— Трудновато будет теперь намывать золотишко, а?

Кровь за кровь

Палач её сродников не смутился, не выказал ни тени изумления, будто каждый день на его глазах по чьей-то прихоти рушились горы и горела земля.

— Под кнутом государя, небось, недолго провозитесь, камни те разбирая, — парировал с едкой усмешкой.

— Экая говна! — с лёгкой досадой заметил Булат, что тоже, впрочем, подлинных чувств своих не выдал, не восклицал поражённо, когда взрывалась гора, накрывая собою рудник. Демира была благодарна ему, знала, что Халзан сдержится, а на стойкость меньшого брата не рассчитывала. А вышло так, будто объединял их молчаливый сговор тайного знания. Разбойники это видели, и в их умах триединство союза командующей и братьев прежнего атамана обрело ещё большую весомость.

— Пёсий сын! — Булат презрительно плюнул и растёр плевок подошвой. — Жизнь висит на нитке, а он про государя своего лопочет, холуй! Кончай с ним, Демира!

— Полудновать пора, — атаманша взглянула на солнце, потянулась с нарочитой ленцой, — давайте, хлопчики, наварим ушицы. А то покуда я падаль эту в землю врою, рыба завоняет.

— Новую ловить теперь негде, — резонно определил Халзан.

Демира пожала плечами:

— Я предупреждала: нашумим, распугаем.

— Я почищу, — сказал Силан и пошёл туда, где рыбу сложили.

— Шустрый какой! — Сорвался с места Булат. — Почистит он! Чистильщик! В щуках печёнки, порвёшь ещё ножом, косолапый! Я с тобой!

— Ревнует! — шепнул Халзан Демире в ухо. — Вон Силанка рад тебе услужить, а Булатку зацепило, туда же!

— Что с дурня взять? — Командующая улыбнулась, но не насмешливо, не презрительно, а с тихой нежностью, проводила взглядом Булата, повернулась к Халзану и на него посмотрела так же точно. Он вздохнул прерывисто, хрипло, и она без слов поняла, отошла, чтобы душу ему не травить. Да и себя бы выручить, отыскать тряпицу чистую, не смущать мужиков своей бабьей кровью. И тут же одёрнула себя, зря тревожится. Не видно будет её крови за вражниной.

С обедом быстро управились, уха славная получилась, наваристая, жирная. Разбойники хлебали торопливо, жадно, обжигались горячим, дули в ложки, плевались рыбьими косточками. Старателям-тугодумам тоже котелок наплескали, а пленных не потчевали, чего на нежильцов добро переводить.

Демира ела неспешно, прижмуривалась от удовольствия, по сторонам не глядела и с Далером ни разу взглядом не пересеклась. Халзан сидел с нею рядом, обдирал рыбий хвостик. Булат выловил из котла щучью голову, объел её, расшеперил пустую вываренную пасть, полную мелконьких игольчатых зубов, хохотал, тыкал ею под нос товарищам, покуда не получил от Бардашки ложкой по лбу.

— Ты! — обиделся озорник. — Пятак свинячий!

— Жопа ты куриная! — не остался в долгу Бардаш.

Оскорблённый Булат полез было в драку, но Халзан прикрикнул да одним взмахом руки забияк по сторонам развёл.

— Дело решать — не хреном болтать! — молвил весомо. — Демира, кончай с падалью этой!

— Давай его сюда! — Атаманша облизнула ложку, спрятала за голенище сапога и встала. — И этого приведи, кто в меня стрелял, — потребовала.

Миг спустя она смотрела на рыхлого перепуганного парня и прикидывала: ровесник он ей или младше? Подошла вплотную, впилась немигающим взглядом в красивое, но глупое лицо. Он не выдержал, опустил голову.

— Надо же, — медленно проговорила Демира, — молодой совсем, а уже холуй. Зачем ты стрелял в меня? — спросила спокойно. — Чего добивался? Ну, попал бы, убил, так мои хлопцы на ремни бы тебя порезали.

Круглое лицо солдата исказилось страхом, мелко задрожал короткий, безвольный подбородок.

— Я не стрелял! Это Черкаш стрелял! У меня и лука-то не было! Удочка тока!

— Но ты рядом стоял, стрелы подавал, м? — понимающе кивнула Демира. — Вот и спрашиваю тебя, на хрена?

— А как было не подавать! — взвизгнул трусливый выслужник. — Он же семь шкур с нас сдерёт!

— Кто? — не сразу поняла Демира. — Этот? — показала на крючконосого, что стоял, глядя с тем же презрением и брезгливостью, что, казалось, носил навечно приклеенной маской.

Солдат закивал торопливо, выбивая зубами барабанную дробь.

— Семь шкур сдерёт? — повторила Демира, разделяя каждое слово. — Боишься его, да?

Жалкий трус затряс головой так быстро, так часто, будто с плеч скинуть хотел.

— Он семь шкур сдирает, значит, — зло усмехнулась Демира, — и ты его боишься. А я вон, — небрежно показала на засыпанную камнями реку, — горы сворачиваю. Ты меня больше бояться должен! Ну что, тварь! — взревела бешеным зверем и за горло схватила солдата, подтянула к себе, дрожащего, хрипящего, булькающего. — Боишься меня? — проорала в синеющую его морду. — Боишься? Слышьте, хлопцы! — обернулась к своим, руки разжала, и обякшее тело кучей осело вниз. — Энтот с них семь шкур сдирает! — пояснила.

— Да мы поняли, Демира, — хмуро отозвался Халзан.

— Семь шкур сдирает! — ещё раз раздельно проговорила атаманша.