Соплеменники Демиры опустились на колени, благоговейно глядя на хрупкую фигурку девочки, идущей твёрдо, с прямой спиной, гордо вскинув голову. По обычаю не полагалось оглядываться, ступая на храмовую землю, и внучка Борео выдержала, не обернулась, шагнув за высокие, выбеленные известью и украшенные медными завитками ворота. Лёгкий ветер всколыхнул тёмные волосы девочки, и тяжёлые двери захлопнулись, отрезав её от мира смертных на долгие десять лет.

Жизнь в миру

И снова Солнцеворота праздник гулял, и шли люди на гору поклониться светилу и принести дары служителям храма. Но теперь на мраморной площадке их ожидали три, а не две жрицы. Старшие спустились забрать подношение и провожали в земной мир молодую послушницу. Час испытания пробил.

Родоначальник поднялся к храмовому подножию, подошёл к девушке и откинул белое покрывало, скрывающее её лицо. Ему одному из всех мужчин племени дозволялось прикоснуться к новой жрице. Прочим, даже единородным братьям её, это было запрещено.

Демира подняла голову, взглянула на соплеменников. Она выросла, изменилась, обрела знания, окрепла духом. Спокойная мудрость отражалась в глубине её больших чёрных глаз. Привычка держать голову приподнятой, смотреть Солнцу в глаза сделала гордой её осанку, раскрылила плечи.

Как и все жрицы, она была одета в белое — цвет чистоты тела и помыслов, и оставалась босая, как и в день прихода в храм. На груди и по рукавам её платья горел вышитый красными нитями лик Солнца, золотой амулет на витом шнуре блистал, древний знак жреческий. Свободно спускались по спине её волосы, тонкий золотой обруч держал их, не дозволяя падать вперёд, и маленькое круглое солнышко украшало высокий лоб девушки.

Жители племени склонились поясно, подняли вверх руки, вознося молитву. Демира смотрела на них, не меняясь в лице, но в её взгляде вспыхивала затаённая радость, ей непросто было держать внешнее спокойствие. Встреча с соплеменниками взволновала её до глубины души, вернула забытые чувства, неведомые живущим в равновесии и покое жрицам.

Дедушка постарел, жаркие ветры выбелили его волосы и бороду, иссушили тело. Высокий, он всё ещё держался прямо и казался сотканным из солнечных лучей, уже не плоть, почти дух. Столетие перекипело за его худыми плечами, полный век, оставивший опыт, знания, мудрость в ясном, нестареющем разуме.

Тонкие, но сильные ещё руки обняли внучку за плечи, и, не тая более своих чувств, она прижалась лицом к груди старика, и он почувствовал влагу её слёз, промочивших его рубаху. Теперь в земном мире. Теперь можно.

Они спустились вниз, и Демиру схватили в объятия, затормошили, зацеловали сёстры. В высокой дородной молодухе с годовым дитём на руках она едва узнала Вильму! Всё сложилось, как предрекла: сестра вышла замуж, стала матерью и прослыла в деревне зубоскалкой, каких поискать. Бранилась с соседками, не слушалась свекрови, помыкала мужем. Всё прощалось ей за крепкую спелую красоту да за сноровку в любой работе. Располневшая, с тяжёлой кормящей грудью, богатая на косу Вильма притягивала к себе завистливые взгляды чужих мужиков и не смущалась их. Свекровь недаром тайком вздыхала, страшась сраму. Жадная до плоских утех невестка легко могла обвести вокруг пальца простачка-мужа, и никто не узнал бы, и проведёт ведь, дайте только срок.

Вторая сестра, Рика, встретила свою восемнадцатую зиму и покуда ходила в девках. Не потому, что боги красотой обделили, нет. Все внучки Борео выросли ладные телом, хороши были и на лицо.

Чёрный огонь очей в густых ресницах, сладкий изгиб скул лишал деревенских парней покоя, снился ночами, ягодная спелость девичьих губ кружила им головы. Краше внучек родоначальника никого не было в племени, и Рику ещё шестнадцати годов просватал добрый молодец из хорошей семьи, работящий, старатель и зверобой. Как снега сойдут, сговорились свадьбу играть, но запала в душу парню задумка — подарить молодой жене медвежью шубу. Пошёл на медведя, добыл, а только не разглядел, что медведица неподалеку в берлоге таилась, недавно родившая, а потому чуткая к каждому тревожному звуку. Услыхала предсмертный рёв своего хозяина, бросилась со спины, и ударом когтистой лапы сбила охотника с ног.

То, что от него осталось, нашли лишь на третий день. Рику пустили к погребальному костру только тогда, когда огонь поднялся высоко и закрыл оранжевыми лепестками страшные обглоданные останки. Год девушка прожила, не выходя из дому, для чужих людей храня молчание, отвечая только своим. А с приходом новой весны ожила, оттаяла и с молодым, здоровым любопытством посматривала на деревенских парней, не опуская глаз, когда пересекалась с ними взглядами.

Меньшой, Зофье, едва минуло шестнадцать. Она на молодцев не глядела, от улыбок их отворачивалась, на сладкие речи в ответ брови хмурила. Те и отстали. Пусть меньшая девка ещё годок дедову старость скрашивает, а там природа своё возьмёт, откликнется её душа, отзовётся милому другу сердце.

Только в помыслах Зофьи было другое. Девушка думала остаться в отчем доме до той поры, когда Кронос Всевышний призовёт старика к своему престолу. А после хотела уйти на Лютую реку, поправ дедов запрет, обосноваться там, познать тайны тёмных вод и попробовать сговориться с духом речным, испросить у него ответа, пошто забрал отца с матерью? Почему так недобр к человекам? Допроситься перемирия с хозяином водяным мечтала Зофья, наладить рыбную ловлю и сплав добротных крепких сосен. Манили её загадки неизведанной земли, первой поселенкой желала быть там и увести с собою Демиру, чтобы сила Солнца охраняла их от всех бед, и крепко утвердились бы они на дальних берегах, свободные ото всех мирских оков.

А пока что Солнцеворот гулял. После богатой трапезы, как засмеркалось, у реки начались игрища.

Развели костры. Парни и девки, взявшись за руки, разбегались и, хохоча, прыгали через огонь. Поджигали обмазанные смолой колёса и скатывали их с холма в реку, славя союз неба и земли, огня и воды. Девушки снимали с головы венки, крепили к ним маленькие восковые свечки и пускали по течению. Медленно плыли крошечные огоньки, и там, где змеиным хвостом русло уходило вправо, парни ловили венки, от воды отрясали и искали хозяйку. А найдя, возвращали послание с крепким объятием да горячим поцелуем.

Когда совсем темнело, молодые шли к излучине на купание, а к осени, после сбора яблок, деревня играла свадьбы, и никого не смущали отяжелевшие невесты. Так самой матерью-природой положено, и дурного в её зове нет. Всё на прибыль задумано, на полноту, на созидание и накопление.

Демира и Зофья в игрищах не участвовали. Старшей по жреческому сану не полагалось, меньшую забавы не увлекали. Молча сидели они рядом с дедушкой, смотрели на плывущие по реке венки с горящими свечками. Тихая благодарность полнила их — за мирную жизнь, жаркое лето, дружные всходы, сулящие богатый урожай.

Подбежала Вильма, упала на лавку, схватила со стола кувшин с медовухой, плеснула в чарку, выпила до дна. Обмахивая разгорячённое лицо краями платка, повернулась к Демире, расхохоталась, обняла её одной рукой.

— Соловей, как тебе не стошнилося, — сильным грудным голосом завела скабрёзную песенку, — во сыром бору сиднем сидючи, всё–то петь-щебетать тёмной ноченькой песню длинную-заунывную…

Демира рассмеялась. Скалозубка-сестрица в её огород бросила камешек, её спрашивала, как не притомили десять лет обрядов да молитв, как так жить можно, от мира отрекшись?

Что она понимает, глупая! С чем сравнить каждодневную радость встречи восхода, когда припадаешь к нови дня, ловя руками и сердцем солнечные лучи, принимая в себя свет, упиваясь им! Лишь птице дозволено познать то блаженство, когда белые крылья возносят навстречу Светилу! А Вильма, что сытая холёная кобыла, поесть послаще любит да жеребца покрепче, и невдомёк ей, что не наперёд телу утеха потребна, а прежде разум благости жаждет.

Отрок подошёл, годов десяти, испросил благословения. Демира встала, подняла руки над головой мальчика, прочитала молитву. Первый день в родной деревне иссякал, уходил в сонную воду реки. Ещё много их будет, пока осины не начнут ронять красные листья.