Богиней пригрезившейся явилась Ливию земная эта женщина, Демира, последняя обесчещенная солнцепоклонница, чудом зацепившаяся за камни песчинка развеянного по ветру праха племени.

Ливий шагнул к ней и крепко обнял. Она позвала, и он пришёл.

Она потянулась навстречу ответным порывом, без страха прижалась щекой к его тёплой, заросшей мягкой бородой щеке и тихо засмеялась. Ливий коснулся её лица, отвёл прядь волос со лба. Он впервые видел её так близко и разглядел то, чего не замечал прежде: изящество линий скул, тонко изогнутые ленточки бровей и пламя не бешеной ярости, а любви и жизни в её глазах. А потом её губы коснулись его губ.

Она первая поцеловала его, в жаре её дыхания он почувствовал терпкий вкус вина, и такое сильное желание поднялось в нём, что мочи не было ждать, чему-то учить её, что-то показывать… Просто скорее соединиться с ней, выпить её свет и перелить свой огонь в её тело.

Он боялся испугать её, помнил про пережитые ею ужас и боль. Его рука, скользнув под её рубаху, легла на бедро легонько, почти робко, и Демира тут же отстранилась… Лишь затем, чтобы перевести дух, и опять прильнула губами к его губам, поцеловав отчаянно, яростно, чуть не до крови.

Обняла, прижалась к нему. Ливий отметил с удовольствием, как крепки её руки, тугой силою налиты, впрок пошла учёба! Его ладонь скользнула выше, задирая тонкую ткань рубахи, легла на грудь, упругую, прохладную под горячими пальцами. Они сжались, но ласково, не причиняя боли, гладили, трогали. Другая рука нетерпеливо развязала тесёмку пояса, стащила портки и, прижавшись бедром к её бедру, он не мог больше сдерживаться. Подтянул её под себя, на локти упёрся, понимая остатком сознания, насколько тяжёл для неё, и, будто целомудренный супруг в свою первую ночь, осторожно соединился с ней.

И сейчас же понял, что напрасны его опасения. Она откинулась назад, застонала, качнулась под ним, вцепилась в плечи, забираясь под него, на него, обхватывая локтями, коленями, как виноградная лоза оплетает большое сильное дерево.

Ливий не смог сдержать глухой стон, сорвавшийся с губ, подался ей навстречу, почувствовал, как изогнулось под ним её тело, как горячо выдохнули ему в ухо её губы.

И они полетели ввысь, в окошко голубого неба в зелёной листве деревьев, под ребячий смех, раскачивающий их качели, под шелест птичьих крыл, выше, выше, к свету!

Демира вскрикнула, задохнулась в бешеном потоке чувств. Её пальцы скользнули по его спине, ногти легонько царапнули, она опять вскрикнула, застонала и выдохнула длинно, облегчённо.

Вновь взлетели в поднебесье качели, и теперь вскрикнул он, прижался лбом к её груди, гася стон, погладил её по волосам, приподнялся, всё ещё соединённый с нею, целуя в лоб, в щёки, в губы, отирая её влажное разгорячённое лицо, что-то сказал ей, она что-то ответила…

Ливий никогда не был груб с женщинами, радовал их ласками, радовался сам, но восторг и страсть до срыва дыхания, до слёз, пережил впервые. Потому что эту женщину, заблудившуюся во мраке, он сумел возвернуть к жизни и свету, и сам её сиянием наполнился.

Она уснула в его объятиях, усталая, утолённая, такая красивая в своей наготе и грешном бесстыдстве.

А утром открыла глаза и увидела, что он не спит уже, ждёт её пробуждения, с тревогой всматриваясь в её лицо, понимая, что угар опьянения прошёл и новый день принёс осознание содеянного.

Демира, не проснувшись ещё до конца, ощутила тепло — огромное, всеохватывающее — и тяжесть его тела — сильную, защищающую. Она улыбнулась, погладила его по руке, радуясь, что он такой большой, добрый, ласковый. Смутные воспоминания о чуде безграничного блаженства будоражили разум, и проверить, пережила ли она такое наяву, не приснилось ли, можно было лишь одним способом.

Ни о чём не спрашивая, она молча отыскала губами его губы, и чувство ликующего возрождения вновь накрыло её, подхватило и закачало на небесных качелях.

Он вырвал её из лап смерти. Он вернул её к жизни. Он дал ей цель. Он помог ей поверить в себя, налил крепостью руки и вложил в них меч. И он открыл её сущность, показал, что такое — быть женщиной.

Ливий. Просто Ливий. Вор. Бродяга. Человек, ставший для неё всем в эту трудную зиму вынужденной жизни в миру.

Воистину, фантазии богов безумны! Но за то, что сблизили её с этим рыжим пройдохой, Демира готова была благодарить их бесконечно.

Теперь, когда сумела выпрямиться и твёрдо встать на ноги, она могла идти вперёд. Быстро, уверенно, без устали, зная путь. К мести.

Первая отдача

Прежде серёдка кровати пустовала, по краям спали, каждый со своего, а теперь наоборот, стыли за ночь края, а в середине жарко было.

Просыпались поздно, солнце уж высоко в небе стояло.

Смотрели друг на друга в нови дня, будто видели впервые, и любились отчаянно, досуха выжимаясь. После лежали молча, обнявшись, слушая, как утихает огонь плоти, потом вставали, умывались, одевались, шли вниз, смирные, просветлённые, пили молоко и выходили во двор.

Сумерки рано наступали, но короткого дня хватало на ратную науку. Это прежде, пообедав, спать ложились. Теперь, просыпаясь задолго после рассвета, спешили за день успеть много. Намахавши мечом да палицей, настрелявши по деревяшкам и умаявши холопского мальчишку за стрелами бегать, в дом шли, обедали, а после Ливий в город отправлялся, обстановку разведовал. Сейчас нередко брал с собой Демиру, а то и одну отпускал. Не клуша теремная, чать, а вольная странница, негоже у ноги держать, пусть осваивается. К жизни возвернулась, так и жить надо. К весне, понимал он, разойдутся их дороги. Ей пламя чёрной ненависти выплеснуть надо, свершить закон древней мести — кровь за кровь. А он не попутчик ей тут, то её дела.

О грядущем расставании Ливий думал без сожаления, как о естественном, подобном смене времён года, ходе событий. Боги не случайно сталкивают людские судьбы. Как сошлись, так и разойдутся. И встретятся ещё, коль будет на то воля Всевышнего Кроноса.

Пять месяцев минуло, как отвязал он Демиру от позорного столба, шестой пошёл. Нынче особенно яро сражалась она, едва успевал он уйти от удара. Так схлестнула свой меч с его клинком, что выщербила лезвие, и Ливий крякнул досадливо:

— Одни убытки от тебя, девка! К оружейнику таперича несть! Аль этот стесает, аль новый куплять, уж как выйдет!

— Не скули! — привычно оборвала его Демира. — В короне-то ещё достанет камней! А кончатся камни, металл расплавишь!

— Ума палата! — обиделся вор и постучал ей по лбу согнутым пальцем. — На чужой вершок раззявила роток! Эдак все богатства на твои игрушки ратные спущу! Пошли, коза упрямая, вон, слышь, хозяин утицу жарит, дух на весь дом!

— Светло ещё, — Демира потянула его за руку, — давай постреляем!

— Да чего тебе, неуёмная? Ты и так меня перестреливаешь! — отмахнулся вор.

— А эт потому что ты пьян кажный день! — поддела его Демира.

— А ты дак одну воду пьёшь! — Ливий в долгу не остался.

— Ну хоть на кинжалах тогда? — не отставала она.

— Да отвяжись ты, волчица бешеная! — Он лениво потянулся, сомкнул в замок короткие крепкие пальцы, потёр сбитые костяшки кулаков. — Чего тебе надо? Ты и так хороший воин!

— А мне мало хорошим быть! — заявила Демира. — Я лучшим воином стать хочу!

— А я говорю — всё! — Ливий подхватил её на руки и потащил в дом. — М-м, — выдохнул ей в шею, — а пахнешь-то будто свежее сено, когда стога сметают!

— Так я в баню вчерась ходила! — засмеялась Демира. — Это ты, пенёк трухлявый, с грязи запсел! Воняешь точно конская попона!

— А ты не нюхай! — присоветовал он.

Внёс её в комнату, поставил на пол. Демира сбросила вязаную безрукавку, стянула мокрую от пота рубаху.

— Я с тобой к оружейнику пойду, — сказала. Повернулась к нему, отбросила на спину тяжёлые косы, — чистую подай, — попросила, — у сундука стоишь.

— Ох, краса-писанка, сколь смотрю, а всё не налюбуюсь! — выдохнул Ливий, в сотый раз бессильный оторвать взгляд от узоров на её груди.