— Демира! — позвал Булат. — Ну, ты доела, зорька моя ясная? Давай завтра, когда всех мерзавцев перекрошим, рыбки наловим? — предложил. — Ручей, должно, в речечку вливается, ты ж знаешь, твои места.

— Завтра шумно будет, распугаем рыбу, — с сожалением вздохнула она, доскребла хлебной корочкой кашу со дна, встала, отдала Халзану пустую посудину и пошла укладываться.

Средний брат наполнил миску, позвал Далера:

— Ешь, пока горячая.

Далер жевал рассеяно, не чувствуя вкуса хорошо разваренного проса с придымленными кубиками свиного сала. Ему хорошо было видно, где устроились на ночёвку Демира с Булатом. Удачное место: кустарник от ветра прикрывает, и от костра тепло. Меньшой братец толк в удобстве понимал, лапника соснового толсто настелил, поверх кошму расправил, лёг бочком, руку лодочкой выставил, чтобы Демире уютно пристроиться было, другой рукой прикрыл её, и кошму сверху натянул.

Смотрел Далер, как заботливо выпростал Булат Демирину косу, на грудь ей перекинул, чтобы не потянула во сне волосы. Сказал что-то, тут не слышно было. Она ответила, а потом глаза закрыла, и он поцеловал её в смежённые веки с затаённой трепетной нежностью. Она улыбнулась, глаз не открывая, и он опять поцеловал её в дремлющие ресницы и в уголок губ, невесомо, чуть касаясь, ловя её тихую, сонную улыбку с медленным наслаждением, как глотают ледяную родниковую воду в самый жаркий полдень, смакуя каждый глоток.

Далер бессилен был оторвать взор от этой картины, завораживающей неподдельной силой чувств и дерущей когтями отчаяния в клочья его душу.

— Я не смирюсь и не смогу принять! — Слова рванулись из его сердца, обгоняя сознание.

— Ну и дурак, — равнодушно отозвался Халзан, и Далер понял, что не подумал, а вслух сказал, не сдержал себя, но слышал его только средний брат. — Они ж, как два пряника из одного кулька, — добавил Халзан. — Видал?

— Видал, — хмуро кивнул Далер. — И безумие у них одно на двоих.

Разбойники, доев кашу, устраивались спать. Халзан встал, пошёл к сброшеным под сосну пожиткам, достал свою доху и укрыл Демиру и Булата поверху их кошмы, раскидал, ровно расправил мягкие овчиные полы, рукава. Потом обернулся к Далеру, кивком показал в сторону. Бывший оброчник понял, поднялся и пошёл за ним.

Сменили правый пост, заняли позицию.

— Поговорим теперь, — сказал Халзан, садясь у костра поудобнее. — У нас была сестра, Жихан. — Он взял толстую палку, подгрёб к огню разлетевшиеся угли.

— Хлопцы сказывали, — отозвался Далер, — и потому вы... — Он осёкся, трудно слова подбирались и не нашлись, не легли на уста.

— Не о том, — обрубил Халзан, — что мы тогда с Булаткой в беспамятстве валялись с пробитыми бошками, а Хрюша наш... — Он поднял голову, взглянул в звёздное небо и тихо взмолился: — Неупиваемой чаши тебе, брат, на ступенях престола Кроноса! А Хрюша наш, — продолжил, — связанный, с переломанными рёбрами и выбитым плечом, видел, как солдатня её за косы на сенник волокла... За чёрные, толстые косы, — добавил, и голос его прозвучал, будто шёпот ветра, — в руку толщиной... Точно такие, как у Демиры... И такими же снурочками переплетала, — протянул, выдохнул задавленно, — с деревянными бусинами... Не об этом. — Вернул себя на нужную дорогу рассказа. — А о том, что Жихан не смогла потом дальше... Мы каждый шаг её стерегли. — Он смотрел на огонь и говорил тихо, быстро и бесстрастно, точно уста его отдельно от тела жили. — Она нож возьмёт, хлеб резать, мы в руки ей глядели. Она во двор, мы за нею. Она к скотине, и мы туда, вроде как ведро поднесть или подобрать навоз. А вот не углядели. Она за водой пошла да в колодезь кинулась. Улучила миг и исполнила. Потому как не могла жить такой, опоганенной. Собственное тело ей чужим, мерзким стало, Далер. Точно душу с него вынули, а обратно уж не возвернуть. Некуда. Опаскудили тело, нет в нём душе приюта. — Халзан замолчал.

Далер замер, весь в слух обратился, даже дыхание задержал невольно, видя, как тяжело Халзану говорить. Ждал.

Языки пламени с шипением слизывали кору с сосновых веток, подбирали, лакомясь, капли растаявшей смолы. Хрустнул перегоревший сучок, ссыпался янтарными угольями. Далер подбросил в костёр ещё веток. Вспыхнуло ярко ожившее пламя, жадно заглотило сухие хвойные иголки и сыто затрещало, откусывая куски горячего дерева.

— А Демира смогла, — нажимая на каждое слово, проговорил Халзан, — смогла пережить и выжить. Ты подумай, Далер, сколько раз она смотрела на своё тело с отвращением. Сколько долгих дней перед нею вставали эти слюнявые похотливые рожи! — Халзан стиснул зубы, опустил голову, запустил в волосы пальцы и сжал. — И когда раны на теле зажили, в душе-то остались! — простонал и качнулся из стороны в сторону. — Как это, Далер, когда ты не человек, а вещь? Мяса кусок! Кто хотел, тот и сожрал! Как она пережила это? Разве возможно это пережить? А она смогла! Вернулась к жизни! Как, Далер? Как она смогла снова доверять мужчине, впустить его в свою жизнь? И любить! А ты знаешь, как она может любить? — Халзан схватил Далера за плечи, развернул к себе, взглянул в глаза и увидел в них ту же густую муть тягучей серой боли, которой были полны его слова. И падая в неё, с головой окунаясь, проговорил: — Идём. Лагерь обойдём, тишину проверим, — и добавил со спокойной обречённостью, несомненной уверенностью в правоте бога, которому жрец приносит жертву: — Завтра эта земля превратится в пепел. В пепел, залитый кровью.

И знал Далер: Халзан, если так нужно будет Демире, сам обрушит небо на землю, молнии из туч вырвет и в гору воткнёт, всё вокруг огромным костром очищающим обратит. Спокойный, сдержанный Халзан. Если она того захочет. И понял вдруг, что тоже. Он тоже. Он, кто вчера ещё говорил: «Я не убийца».

— Нет! — Халзан обернулся, полоснул его цепким взглядом. — Ты — нет. Кто угодно, но не ты!

— Если Демира... — Далер не договорил, Халзан осёк его:

— Да не нужно ей твоё геройство! Для другого ты!

— А твоё, — самолюбиво вскинулся Далер, — нужно?

Средний брат усмехнулся снисходительно и горько.

— Нет, — ответил, — ничьё не нужно. Она одна всех раскидает, — сказал с такой уверенностью, с какой говорят о сверхъестественном, непостижимом. — Но она знает, что нам важна эта битва. Мне важна. Булату важна. Свои счёты у нас. И у каждого из отряда свои тоже. А прикрывать её мы будем не потому, что ей это нужно, а потому что она нам нужна. — И переменил тему, указал влево: — Обойди там, глянь.

— Она вам нужна, — повторил Далер, — а тебе для неё что нужно? Не от неё, — пояснил, поправил, — а для неё. Зачем ты говорил мне всё это? Чего для неё ты хочешь?

— Чтобы зажила её иссечённая душа, — ответил Халзан, не раздумывая, — чтобы обрела она покой победителя. Не важно, с кем. Со мной, с тобой, лишь бы только обрела.

Поднялись до рассвета. Дозорных за ночь трижды сменили. Думал Далер, что не уснёт, размышляя над тем, что средний брат сказал, а лёг, глаза прикрыл, поймал темноту, послушал лесные шорохи и провалился в сон, такой крепкий, что не с первой побудки проснулся, а когда Булат потряс его за плечо нетерпеливо и грубо. Бывший оброчник разомкнул веки, увидел над собой красивое молодое лицо, кривившиеся в досаде тонкие губы. Но от привычных поддёвок Булат удержался, лишь брови сердито сдвинул и взглядом показал: «Вставай».

Далер поднялся, огляделся. Разбойники жевали хлеб с салом, проверяли остроту мечей, подтягивали перевязи, шёпотом подтрунивали друг над другом.

— На. — Меньшой брат протянул Далеру кус хлеба, не отрезанный, а отломанный, с большим ошмётком ноздреватого белого мякиша. — Сало вон, у Сыча иди возьми. И рядом будь! — напомнил. — За спиной моей стой и не высовывайся!

— Стена ты моя нерушимая! — Бывший мытарь взял Булата за плечи и легонько встряхнул. — И носа не покажу!

— Пшли, — хмыкнул младший и повёл его на пост, что определила для них Демира.

Очищение

Толковую расстановку сил произвела командующая, всё зимой ещё рассчитала, накрепко вытвердила заранее, а вчерашним днём подправила, где, за каким камнем или деревом спрятать стрелков, кому за какой отрезок берега отвечать. Себе определила место с таким умыслом, чтобы каждый мог видеть поданный ею сигнал. Куницей проворной бесшумно скользила по постам, кивком, жестом отвечая на безмолвные вопросы воинов, понимая их без слов.