— Спасибо, что предупредили, — этот вопрос вертелся у меня на языке, и хорошо, что Виктор Семёнович меня просветил. — А почему их демобилизовали под угрозой исключения? Война же ещё идёт.

— Потому что город нужно восстанавливать, — просто ответил Виктор Семёнович. — И людей не хватает. Вот и решили, что толковые партийные работники нужнее здесь, чем на фронте. Тем более что все они уже повоевали, своё отслужили. Гольдман, например, до самого февраля здесь был, ушёл одним из последних. Кузнецов вообще чудом выжил, его из-под завалов откопали, он был контужен. А Савельев совсем молодой, правда немного постарше тебя.

— В столовую ходил? — продолжил расспросы Виктор Семёнович, меняя тему.

— Посетил, всё в порядке, — кивнул я. — Меня даже предупредили, что талоны действительны только в день выдачи.

Виктор Семёнович усмехнулся:

— Это тебе наверняка кто-то из твоих новых сослуживцев сказал. Глупости это. Каш и супов всяких и так готовят больше, чем нужно, а едоки, естественно, находятся. А за учётными продуктами, сам понимаешь, нужен глаз да глаз. Попробуй не выдать кому-нибудь положенный сахар, масло или печенье с консервами. За единичный случай можно и под трибунал попасть. Ты, как будет возможность, зайди в хозяйственную часть и напиши заявление, чтобы тебе сразу на месяц или на неделю выдавали консервы и печенье. Многие так делают. Ну, если тебе так удобнее. А сахар с маслом всё равно не пропадут, не сегодня, так завтра получишь, талоны действительны месяц плюс три дня.

Я кивнул, показывая, что всё понял, и Виктор Семёнович продолжил:

— Не знаю почему, но, скорее всего, за твои фронтовые заслуги ты продолжаешь официально считаться командиром Красной Армии. Приказ о подтверждении твоего статуса пришёл сегодня утром. Так что не удивляйся своему дополнительному пайку. Тебе положено питание по норме среднего командного состава, разницу сам знаешь. Наверное для тебя особо ценно, что положены папиросы, а не махорка.

— Очень, — согласился я и спросил. — А почему меня не демобилизовали официально? Ведь я инвалид, не годен к службе.

— Не знаю, — пожал плечами Виктор Семёнович. — Может, просто не успели оформить. А может, специально оставили в кадрах армии. Бывает и такое. Инвалиды войны часто остаются на учёте, получают пайки, льготы. Государство заботится о своих героях. У тебя ведь есть ордена и медали?

— Да, имеются.

— Вот видишь. Так что не переживай, это нормально. И в качестве информации, — он понизил голос, хотя мы были в кабинете одни, — Совнарком разрешил открыть в Сталинграде три коммерческих магазина. Со дня на день один из них должен открыться рядом с нами. Там совсем другой ассортимент и цены, но ты холостяк, можешь себя побаловать, если что. Хотя цены, конечно, кусаются. Но зато всё есть, без талонов.

Виктор Семёнович встал и прошёлся по кабинету. Я сразу понял: сейчас начнётся самая главная часть нашего разговора.

Виктор Семёнович встал и прошёлся по кабинету. Я сразу понял: сейчас начнётся самая важная часть нашего разговора. Он подошёл к окну, постоял, глядя куда-то вдаль за окном, потом повернулся ко мне.

— Георгий Васильевич, давай поговорим о деле. Утром Чуянов поручил тебе заняться организацией производства протезов. Это важно, очень важно. Но это не основная ваша работа. Основная — это восстановление жилого фонда. За два дня я успел вникнуть в масштабы проблем, и, признаться, у меня от этого просто голова идёт кругом.

Он вернулся к столу, достал из ящика толстую папку с грифом «Совершенно секретно» и открыл её. Я увидел машинописные листы с таблицами, цифрами, схемами. Документы были свежими, судя по всему, составленными буквально в последние дни.

— Смотри. По предварительным подсчётам, в Сталинграде, я говорю о районах, где шли бои, практически не осталось ни одного неповреждённого здания. Ни одного, Георгий Васильевич. Понимаешь масштаб? Часть из них, но предварительно процентов десять, можно попытаться восстановить, но это требует огромных ресурсов. Кирпич, цемент, лес, рабочие руки. А главное, время. Очень много времени.

Он посмотрел на меня, и я увидел в его глазах усталость. Не физическую, а ту, что приходит с осознанием масштаба задачи, с пониманием того, что предстоит сделать невозможное.

— У нас в городе на второе февраля осталось около тридцати двух тысяч жителей, причём почти все они были здесь, в Кировском районе. В остальных районах меньше тысячи человек. Представляешь? В целом городе, в котором до войны проживало полмиллиона человек, в боевых районах осталось меньше тысячи. Сейчас люди возвращаются из эвакуации, и прибывают добровольцы для восстановления города. По нашим прогнозам, к осени население может вырасти как минимум до ста пятидесяти тысяч, а к концу года до двухсот. Им всем нужно жильё. А что мы можем предложить? Землянки, бараки, в лучшем случае комнату в уцелевшем доме, где уже живут пять-шесть семей.

Я слушал внимательно, понимая, что это тот момент, когда я должен высказать своё предложение. Но Виктор Семёнович продолжал, и я понимал, что ему нужно выговориться, поделиться этим грузом ответственности, который внезапно свалился на него:

— Строить по старинке, кирпичные дома, это долго и дорого. На один дом уходит год, а то и больше. Плюс квалифицированных каменщиков не хватает, многие погибли, многие ещё на фронте. Я думал о том, чтобы организовать массовое производство деревянных бараков. Быстро, относительно дёшево. Но это временное жильё, низкого качества, холодное. И дерева у нас тоже не так много, его надо откуда-то везти, а транспорт жизненно необходим на фронте, попробуй найти сотню свободных машин, а тут необходимы тысячи.

Он замолчал, закрыл папку, посмотрел на меня:

— Вот такая картина. Вот здесь, — Виктор Семёнович показал мне папку, — все материалы о состоянии города на сегодняшний день. Эта информация секретная, свой экземпляр получишь в секретной части. Ознакомиться с ним можно только у них в читальном зале. Делать какие-либо выписки запрещено. Полагайся только на свою память. Как закончим разговор, иди и ознакомься с материалами. На это тебе один день.

Я думал, что на сегодня разговор окончен, и даже успел слегка разочароваться. Всего один день на изучение материалов? Этого явно недостаточно для такого объёма информации. А самое главное я рассчитывал немного на другой разговор. Но я ошибся предположив, что на этом разговор окончен.

Виктор Семёнович встал и снова прошёлся по кабинету. Его движения были нервными, резкими. Я понял, что он находится в огромном внутренним напряжении.

— Время не ждёт, Георгий Васильевич. Такие темпы работы с натяжкой допустимы в мирное время, но не сейчас. Прошло два месяца после окончания боёв, а к восстановлению города так и не приступили. Да, мы расчищаем завалы, разминируем территорию, хороним погибших. Но это подготовительная работа. А строительства как такового нет. И после разговоров по телефону сегодня ночью с товарищами из Москвы я понимаю, что от нас всех и меня лично ждут успехов, пусть даже небольших, каждый день. Надо в буквальном смысле свернуть здесь горы.

Он остановился и посмотрел мне прямо в глаза:

— Понимаешь, о чём я? Это не просто работа. Это экзамен. Для меня, для тебя и всех кто здесь находится. И я лично не имею права его провалить. Не имею морального права перед городом, перед людьми. И не имею права с точки зрения тех, кто дал мне этот шанс.

Я кивнул, показывая, что понимаю. И я действительно это понимал. Виктору Семёновичу дали возможность вернуться. Но это не просто возвращение, это испытание. Докажи, что ты достоин доверия. Докажи, что ты можешь работать. Провалишься, второго шанса не будет.

После небольшой паузы Виктор Семёнович продолжил:

— Я жду от тебя идей. Чуянов сказал, что ты человек неординарный, способный мыслить нестандартно. Так вот, давай мыслить нестандартно. Так, как ты мыслил, когда в госпитале предложил конструкцию своего протеза. Какие у тебя за два дня появились мысли о том, как нам решить эту проблему? Ты ведь наверняка уже думал об этом, я вижу это по твоим глазам.