С каждым ударом сердца терзающие меня лапы становились все слабее, пока, наконец, не соскользнув с изувеченной спины, в бессилии не упали, а запрокинутая голова твари безвольно повисла. Я продолжал жать, стискивая зубы, пока кончик серебряного штыря не коснулся черепицы, с хрустом не расколол ее и не вошёл в изнанку кровли, пронзив раскаленным острием деревянную балку.

Громко выкрикнув, я пришпилил Перумова к крыше, всадив ему громоотвод почти по самое перекрестие в грудь. Желтые глаза, с неукротимой злобой глядя на меня, начали медленно тускнеть. Из пасти оборотня наконец-то смрадным потоком хлынула дымящаяся кровь и потекла рекой по черпичному скату, тут же смываемая потоками льющейся с прохудившегося неба дождевой воды.

Тяжело дыша, словно только что перетаскал на своих плечах целую роту закованных в силовую броню Часовых, я разжал онемевшие пальцы. Спину так разрывало от боли, что хоть волком вой. Слава Богу, Грифону удалось быстро остановить кровь и очищающим огнём выжечь всю заразу. Но все равно я и представить боялся, на что сейчас похожа моя спина. Дождь, принося спасительную прохладу, милосердно омывал ее упругими струями. На слегка дрожащих ногах, я выпрямился, сверху вниз глядя на своего поверженного и умирающего врага.

Он лежал, раскинув лапы и с хрипами, неровно дышал. А с его телом уже начали происходить судорожные дёрганые метаморфозы. Гиена, в треске костей и спазмах от страшной боли, превращалась обратно в человека. И этот процесс занял куда как меньше времени, чем первоначальный. Не успел я и дыхания перевести, как вместо приколотого к черпице, почти у самого края крыши, монстра, передо мной оказался худой поджарый голый старик с закатившимися глазами, выцветшей татуировкой оскалившей пасть головы гиены, заключенной в круг, на левом плече, и блестящим серебряным стержнем тяжёлого массивного громоотвода, пробившего его грудину чуть выше сердца.

Признаться, опустившись рядом с ним и склонив голову, я подумал, что граф Владислав Перумов уже мёртв. Я присел на корточки и внимательно присмотрелся к неподвижному врагу. Но вдруг Перумов открыл глаза, полные боли, опустошения и предчувствия скорой кончины. Дождь заливал его нагое тело, унося с собой сочащуюся из срашной раны кровь. Натужно закашлявшись, он выхаркнул кровавый сгусток и, оскалив порозовевшие зубы, с трудом приподнял седую мокрую голову.

— Ты оказался лучше, чем я думал, мальчик… Удивил старика… Семя Бестужевых за столько лет лишь окрепло… Или, может, я чего-то не знаю?

В глазах Перумова уже не было пугающей лихорадочной желтезны. Но заглянув в них, я неоднозначно усмехнулся. Истолковав мою усмешку по-своему, граф, застонав от жуткой боли, словно серебро жгло его невидимым огем, прохрипел:

— Что-то в тебе есть… Иное. Не зря я тебя опасался. Ты не такой как другие, и даже не такой, как твой прадед. Я знаю!.. Можешь мне поверить, я знаю, о чем говорю… И теперь подыхаю здесь, у твоих ног, как шелудивая псина.

— Ты сам шёл к этуму часу больше ста лет, Владислав, — ровно ответил я ему, не испытывая к умирающему противнику ни капли жалости.

Удивительно, но я в данный момент вообще ничего не испытывал. Вот, казалось бы, сладостный миг победы! Коварный враг повержен, я на коне… Но ни особой радости, ни торжества, ни глубокого удовлетворения от свершившейся мести… Ничего. Лишь осознание того, что я выполнил то, что должно. И что души моих предков теперь вздохнут с облегчением.

— Что ты можешь знать, мальчик… — раскат грома прервал слабеющий шёпот Перумова. Натужно закашляв, и корчась в болевых спазмах, он снова сплюнул кровь. — Рокоссовскому ещё долго придётся разгребать за мной, долго… Одно радует, моя смерть доставит этому старому ублюдку лишних хлопот, ха-ха… А ты…

Он, резко дёрнувшись, схватился холодной костлявой рукой за мое правое предплечье. Я даже не моргнул.

— Ты мой самый заклятый враг, Бестужев. По долгу крови, по твоему наследию… Наша вражда началась задолго до твоего рождения. И ты убил меня.

Я, не вырывая руки, слушал. Перумов, лихорадочно глядя на меня, едва слышно торопливо шептал, понимая, что его время вот-вот выйдет:

— Мне не удалось свершить то, что я задумал… Но ты… Ты сможешь сделать это вместо меня!

В эти слова Перумов вложил столько страсти, силы и надежды, что я невольно отпрянул, с изумлением глядя на него.

— Что, не поймаешь, глупец? Империя прогнила, власть нынешней династии всего лишь пшик! Думаешь, ты будешь худшим правителем, чем Коренев? Или я был бы хуже него⁈. Помни о моих словах, мальчик… Теперь, когда тебе вернут все земли и титулы и ты станешь законным Владыкой Севера, помни о том, что ты всегда сможешь взять больше. С твоими-то силами и наследием Владимира! И Коренев это понимает не хуже меня… В этом проклятом городе у тебя никогда не будет настоящих друзей. Император… Ха!.. Никогда не поворочивайся к нему спиной, слышишь? Никогда! И никому не отдавай то, что твое по праву!..

Он замолчал, надсадно и тяжело дыша. Я потрясённо смотрел на графа. Где-то над нами бушевала начинающая слабеть гроза, понемногу прогоняемая поменявшим направление штормовым ветром на запад, в сторону осквернённой границы.

— Опасайся Безлюдных земель, мальчик… Так живут существа, не менее страшные чем Ведьмы и все их адские твари. Я знаю, о чем говорю, я там был и разговаривал с ними… Они признают только силу. И если увидят, что ты слаб, станешь воевать сразу на три фронта. Против Ковена, Коренева и некромантов тундры. Покажи им всем, что ты настоящий владыка!.. Я вижу, что ты уже о многом задумался, ха-ха… Демоны меня задери, Бестужев… Поганое чувство, сдыхать, зная, что весь твой род сгинет вместе с тобой. Император безжалостен. Ты-то меня должен прекрасно понимать… Верно?

Он внезапно вскрикнул, его лицо стало белее молока, сухие тонкие пальцы с неожиданной силы сжали мою руку и, прерывисто кашляя и задыхаясь, граф прохрипел:

— У Вальпургии есть в Старограде верный союзник… Человек… Нет… Он раньше был человеком… Она всячески скрывает его истинное лицо и имя…Я подозреваю, что раньше он был кем-то из самых приближённых к Императору во время Великой войны людей… Хитрая и коварная тварь… Опасайся его. Именно ему Верховная глава Ковена обязана многими знаниями о нас. Хотя теперь у тебя, как мне кажется, будет солидная фора во времени, чтобы встать на ноги… Ведьмы не скоро оправятся от такого удара… А ты, если не дурак, сейчас можешь не только взять свое, но и много большее… Главное, покажи силу… Силу все боятся и уважают… Сделай так, чтобы тебя боялись они все!.. Ковен, некроманты Безлюдных земель, сама Империя!.. Сделай это… И… Ты меня спрашивал… Стоило ли оно того… Эх, мальчик, мальчик… Как ты думаешь, почему я смог прожить столько лет? Это было непросто, но Вальрпургия обещала дать еще больше… Однажды придёт время и ты меня поймешь…

И граф Владислав Перумов, Высший аристократ и командующий Шестой Стражей, глава Совета Ордена, умер. А дождь продолжал поливать его остывающее тело. Ветер затянул плачущую заунывную песнь по покойнику. А я, ошеломлённо глядя на испустившего дух старика, медленно поднялся на ноги. Совсем не таким я представлял наш последний разговор с этим страшным человеком. Совсем не таким.

И Перумов оказался прав, по крайней мере, в одном. Что я о многом задумался. Правда, начал я это делать еще раньше нашей эпохальной схватки.

— Я, Император и Самодержец Великорусской Империи, Великий Князь Константин Коренев, при единогласной поддержке всех ныне действующих членов Большого Государственного Совета и при поручительстве Светлого Князя Романа Рокоссовского, постановляю.

Все, ранее выдвинутые против Алексея Бестужева и Рода Бестужевых обвинения — снять. Все, ранее выдвинутые обвинения против Корпуса Тринадцатой Стражи — снять. Повинность Божей Воли, наложенную на Северные земли — отменить.

Вернуть Алексею Бестужеву права на Родовой Символ, имя и фамилию. Вернуть Алексею Бестужеву право на Родовые земли. Объявить Северные территории Великим Герцогством. И Вернуть всему Роду Бестужевых и его наследникам право на безраздельное владение ими и титулы…