Великий Герцог обжег Перумова полным презрения и внезапной жалости взглядом.

— Но я умру человеком, Владислав. В кого превратишься рано или поздно ты? Задумывался об этом? Хочешь стать таким же чудовищем, как и твои новые хозяева?

Граф пренебрежительно отмахнулся от слов собеседника, как от раздражающего насекомого.

— Ты бы говорил по-другому, оказавшись в моей ситуации. И не разыгрывай из себя благодетеля следующими словами, что все можно было решить! Ещё скажи, что захотел бы мне помочь! Вздор, Владимир, я даже не хочу об этом слушать.

И запомни, хотя в твоем случае это и звучит теперь странно, что я никому не служу. Кроме себя. Ни Императору, ни Ковену. Я сам себе государь. И я лишь черпаю то, что мне нужно, из того, что мне предлагают. Магия ведьм, пришедшая из иного мира, это квинтэссенция чистой незамутнённой первозданной силы Хаоса, и ты даже не представляешь… А, да что тебе объяснять, ты же, даже сдыхая, не захочешь меня понять!

Бестужев отвернул голову и глухо проговорил:

— Уходи, Владислав. Я больше не желаю тебя видеть. Хочу остатки своих минут провести наедине со своими мыслями, в которых не будет тебя. Завтра еще увидимся. Думаю, ты не откажешь себе в удовольствии прийти посмотреть на казнь.

Перумов, повернувшись к двери, хмыкнул и, на миг задержавшись, обернувшись, тихо спросил:

— Прежде чем я уйду, Владимир, скажи мне вот что… Неужели ты сдался? Почему не рискнёшь? Или ставишь жизнь своей семьи превыше всего остального, выше государства и Императора? Выше отчизны? Понятно, что на себя тебе наплевать, но все остальное… Это не похоже на тебя. Ты всегда радел за Отечество. Честно, не понимаю.

Бестужев, окатив Перумова неожиданно торжествующим взглядом, от которого тот невольно вздрогнул, медленно, смакуя каждое слово, заговорил:

— Ааа… Ты задал наконец правильный вопрос. Но я на него не отвечу, Владислав. И пусть моя недосказанность преследует тебя в кошмарах. Ты будешь гадать каждый миг своей жизни, что именно я тебе не сказал. Могу поделиться только одним.

Перумов, сузив глаза, нарочито небрежно сказал:

— Последняя речь великого человека! И?

— Я видел будущее. И ради него я умру завтра на костре, не проронив ни слова.

Владимир Бестужев радостно улыбнулся. Улыбкой не прикованного с стене узника, а победителя. Почернев лицом, граф Владислав Перумов, не проронив более ни слова, быстро вышел из темницы.

И настал следующий день. И была битком забита главная городская площадь. И тысячи людей, с ненавистью в глазах, кричали, скандируя имя предателя и желая ему корчиться в адском пламени. И было омрачённое глубоко сокрытыми темными мыслями торжество в глазах графа Перумова. И были слёзы на щеках князя Ольгерда Рокоссовского. И был жаркий костёр. И пламя, вздымающееся до небес. И не проронивший ни слова, взошедший на обложенный вязанками хвороста эшафот герцог Владимир Бестужев. И свершилась казнь…

И последнее, что я увидел, это лицо сгорающего в жарком огне своего великого прадеда. Его глаза, которые, казалось, говорили мне: просыпайся, Алексей, сражайся до конца. Докажи всем, что я умер не зря.

И я проснулся. Вырвался из вязкого, тяжёлого, полонившего меня сна. Вырвался, преследуемый полными отваги, ярости, жажды жизни и огромной любви к своей семье глазами Владимира Бестужева. Проснулся, отчаянно кусаемый моим верным Грифоном. И проснулся как раз вовремя, чтобы увидеть крайне невероятную картину…

Я открыл глаза. Моргнул, стряхивая капли пота. Ночное зрение почти сразу все раскрасило в светло-серые вечерние тона. Значит, либо уже наступила глубокая ночь, либо я нахожусь в каком-то тёмном, как подвал, месте, где глаз можно выколоть.

Дёрнувшись, я внезапно закачался из стороны в сторону, а над головой раздался металлический звон цепи. И только потом пришло дискомфортное ощущение в вывернутых суставах и чувство пустоты под ногами. Я запрокинул обнажённую голову, посмотрел верх, вправо и влево. Хм, судя по толщине обмотавших мои руки в районе кистей железных цепей, уходящих к вбитым в потолок массивным кольцам, меня не на шутку начали опасаться. Я барахтался, подвешенный за вздёрнутые к верху руки, на высоте примерно метра от грязного каменного пола.

Потолок терялся в густой тьме и целых сталактитах паутины. Здесь царил едкий тошнотворный запах, смрад нечистот и вонь гниющего мяса. Я висел, по-прежнему закованный в свои доспехи, без шлема, и лишившись заплечного мешка. Что было моим наименьшим горем. Я не увидел нигде поблизости своего меча. А вот это мне уже совсем не понравилось. Неужели он так и остался торчать в расколотой мраморной плите?

А еще мне не понравилось, что моя темница не очень-то была на нее похожа. Чересчур просторное, почти круглой формы помещение, больше похожее на природную пещеру. Из которой вел ничем не перекрытый дверной проем в виде большой каменной арки. Не нравился стоящий здесь запах. И более всего не нравилось то, что под моими ногами каменные плиты пола имели четкий геометрический рисунок, напоминающий что-то вроде огромного квадратного люка, а кольца, к которым крепились мои цепи, при более внимательном рассмотрении, оказались частью простейшего подъёмного механизма, лебёдки. Любопытно. И довольно тревожно.

Я мысленно представил, как лебедка начинает вращаться, опуская меня все ниже, а плиты под моими ногами полностью расходятся, открывая провал в глубокую яму. В которой, догадываясь об извращенном чувстве юмора Ухоры, меня может поджидать все что угодно, начиная от озерка из кипящей серной кислоты до логовища какого-нибудь прожорливого, неделю не кормленого чудища. Вроде бы меня собирались скормить кому-то, нет? В голове почему-то всплыло странное имя — Валашка. И я сильно сомневался, что оно принадлежало доброй, любящей внуков и вязание бабушке.

Я еще раз запрокинул голову. Висеть было не очень удобно даже в силовой броне, а руки затекли изрядно, не говоря уже о ноющих плечевых суставах. Все ж таки не совсем привычное для Часового состояние. М-да, повторный осмотр показал, что цепями, на корых я висел, легко можно удержать двух взбешенных мамонтов. Не исключено, что я все же попытался бы с ними что-то сделать, имей хороший упор и не болтайся на них, как свежеосвежёванная туша. А так… Я впустую раскачался, звенящие цепи легко удерживали мою немалую тяжесть.

Можно, конечно, попробовать подтянуться, развести руки в стороны, выполнить парочку акробатических трюков. Но попытка завершится нулевым результатом. Я по-прежнему буду болтаться между потолком и полом. Нет, тут нужен иной подход. Грифон, долбящий меня спящего меж лопаток и упорно призывающий очнуться, что-то проворчал. Я поморщился. Голову внезапно прострелила острая боль.

Чертовски сильно саднил левый висок, а на губах было солоно от спекшейся крови. Внезапно захотелось воды. Вот и настал час проверить в очередной раз ресурсы своего организма. Сколько меня, интересно, собираются тут держать в подобном положении? Что-то мне подсказывало, что совсем недолго. Ухора не будет особо церемониться со мной.

Сначала она хотела видеть меня живым, чтобы поговорить да посекретничать. Но когда убедилась, что я особо не предрасположен отвечать на ее вопросы, решила от меня избавиться, как от потенциально опасного врага. Но не простым и рутинным способом навроде отсекания головы, а распорядившись предать меня на редкость тяжёлой и изнурительной смерти. Ведьма, что с неё взять…

Вот только так просто я подыхать вовсе не собирался. Хрена лысого. Не дождётесь. Я еще свалю отсюда. Мне бы только с этих цепей сорваться…

А вообще с голыми руками да без шлема сейчас особо и не повоюю. Уж больно серьёзные твари обитают нынче в старой герцогской резиденции. Ухора окружила себя теми еще ублюдками.

Итак, что мы имеем? Превратившийся в ледышку, лишенный силы амулет на груди, спрятанные в карман нательной рубашки монету и ключик, беспомощное висячее положение. Да Родового зверя на спине.