Как-то негласно сложилось, что товарища Хабарова все в ГКО СССР стали считать маленковским протеже. И обвинения руководства Сталинграда были как бы автоматически и в его адрес.

Именно из-за этого Маленков и выглядел раздраженным в момент появления Георгия Хабарова в кабинете товарища Сталина, так как буквально только что была поставлена точка в этих разговорах. По крайней мере так считал Георгий Максимилианович.

Но на самом деле никакой точки товарищ Сталин не поставил. А всего лишь жирную запятую. И проведение такого важного совещания без участия Берии было тому свидетельством.

«Кадры решают всё». Это было произнесено им десять лет назад в мае 1935 года на выпускном вечере слушателей Военной академии РККА. Фраза сразу же стала крылатой и очень часто повторялась в полнейшем отрыве от того контекста в котором была тогда произнесена.

Но в своей реальной деятельности товарищ Сталин всегда руководствовался именно этим принципом, и одним из главнейших его негласных требований к «кадрам» была абсолютная верность и преданность лично ему.

Берия всегда был ему предан и пока не давал повода в этом усомниться. Среди его, товарища Сталина, окружения всегда было достаточно много таких как Берия, абсолютно лояльных. Но нынешний нарком внутренних дел был единственным в своем роде.

Никто не был способен как Берия, обеспечить любой требуемый результат, и не стоял за ценой этого. Никто не умел и не умеет держат в узде всех: военных, промышленность, учёных и добиваться от них необходимого ему и делу. Он создал и контролировал огромную систему нынешнего НКВД, без которого в условиях войны всё возможно рухнуло бы. Мог быстро устранять любые «сбои», включая кадровые.

Да, без сомнения, в Берии был ошибки и перегибы. У него много недостатков, он тщеславен и очень любит «сладенькое». Но ему не надо долго объяснять, что от него требуется, понимание поставленной задачи почти мгновенное и есть чуть ли не дар предвидения.

Советскими органами безопасности с момента их создания руководили пятеро. «Железный» Феликс Дзержинский и Вячеслав Менжинский были старыми большевиками с большим дореволюционным стажем и его товарищами по партии. Они уже в октябре семнадцатого были в той или иной степени самостоятельными политическими фигурами когда возглавили эти органы. Товарищ Дзержинский вообще был их создателем, а Менжинский одним из первых советких наркомов финансов. Оба умерли своей смертью и не претендовали на большую роль в государстве, чем они играли.

Поэтому в своих размышлениях товарищ Сталин никогда не ставил знак равенства между ними и двумя уже наркомами внутренних дел, предшественниками Берии, Генрихом Ягодой и Николаем Ежовым. Эти двое были совершенно другое, как и Берия они были его выдвиженцами, и в какой-то момент у них появились чрезмерные амбиции и желание стать самостоятельными политическими фигурами, а не продолжать оставаться простыми исполнителями его воли. Именно это и являлось основной причиной сначала их опалы, а затем и гибели.

Эти его выдвиженцы были сделаны из такого теста, что иначе, по его мнению, и быть не могло. И товарищ Сталин ни на минуту не сомневался, что рано или поздно нынешний нарком внутренних дел захочет большего и начнет примерять на себя его мундир.

Поэтому товарищ Сталин был всегда начеку и сразу же понял, что его «верный» соратник начал готовиться к самостоятельной «сольной» партии. И дело было не в сборе какого-то компромата на его непосредственное окружение, что конечно тоже было крайне неприятно.

Главным была уже начавшаяся подковерная борьба среди его соратников как раз за рычаги контроля за этими кадрами.

А это сейчас большая политическая ошибка. Наши внешнеполитические идеологические противники готовятся к продолжении борьбы без какой-либо передышки после приближающегося разгрома фашистской Германии. И нам надо сплачивать ряды, а не устраивать склоки между собой.

Поэтому набравшего очень большую силу и влияние наркома внутренних дел надо начать отодвигать от реальных властных рычагов. Он за годы войны показал себя как руководитель, способный обеспечить необходимый результат любой ценой в решении крупных и сложных задач, там, где требовались жесткая дисциплина и секретность.

После не очень долгих размышлений товарищ Сталин решил, что сейчас не время для стремительного падения с советского политического Олимпа кого-либо, горшков при этом будет побито слишком много. Поэтому сразу же после начала Берлинской операции нарком внутренних дел получил поручение сосредоточить свою деятельность исключительно на реализации советского атомного проекта. Формальное решение об этом будет оформлено немного позже, после окончания войны, когда станет понятно кого и куда можно будет переместить.

По всем советским разведывательным каналам уже начала поступать информация, что в США работы по созданию атомной бомбы вышли на финишную прямую и для Советского Союза проблема его создания может внезапно стать вопросом жизни или смерти. Поэтому член ГКО товарищ Берия срочно уехал из Москвы для инспекции всех и всего за пределами столицы работающего в советском атомном проекте.

А политикой, безопасностью государства и восстановлением страны займутся другие. Судьбу товарища Берия он решит позже, когда будет создана советская атомная бомба. И скорее всего почетная отставка и пенсия будет самым благоприятным завершением его карьеры.

Отсутствие Берии на начавшемся совещании и объяснение причины этого для Вознесенского и Маленкова было неожиданностью и для Глеба Максимилиановича фактом очень приятным, но он еще не успел полностью компенсировать его раздражение от предыдущего факта: неприятного столкновения с Лаврентием Павловичем.

На столе совещаний лежали какие-то бумаги, несколько папок и стояли большой поднос c графином воды и четырьмя гранеными стаканами, и массивная пепельница темного стекла. Глава государства сидел в своем рабочем кресле во главе стола, чуть откинувшись назад. Казалось, он о чем-то напряженно размышляет.

Но вот товарищ Сталин вдруг подался вперед, аккуратно положил в пепельницу свою потухшую трубку и взял в руки лежащие перед ним листы с каким-то текстом. В этот самый момент меня словно током ударило: я узнал эти страницы. Это были мои предложения о добыче газа и нефти в Прикаспии. Внутри к меня всё сжалось: значит, дошло и он читал.

В тексте было несколько отметок, сделанных красным карандашом. Что это означает я отлично знал. Это были пометки самого хозяина кабинета.

— Вы, товарищ Хабаров, очень уверенно пишите, что на Мангышлаке есть нефть и газ, — голос товарища Сталина голос звучал спокойно и даже почти добродушно.—Почему вы так верите своему главному геологу товарищу Сироте?

Я больше всего боялся этого вопроса, тяжелого и острого, так как на самом деле у меня не было убедительному ответа на него. Вернее он был, но не для этого кабинета.

Как можно объяснять кому-либо, что моя уверенность основана на знании будущего? На том, что я уже видел эти карты, эти скважины и фонтаны в другой жизни?

Я быстро собирался с мыслями, собирая отвечать, но внутренняя дрожь пробежала по позвоночнику.

Владимир Николаевич Сирота в своих прогнозах по поводу нефтегазовых перспектив полуострова Мангышлак опирался на исторические данные о полуострове, вполне уже научные предположения и анализ данных по месторождениям Северного Кавказа, Бакинского и Эмбинского нефтяных районов и предварительные данные геологоразведки этого района, проведенные перед войной.

Всё это конечно было в папках, лежащих на столе и легко можно проверить. Но только этого очень мало для такой уверенности, с какой я написал в своих предложениях.

Я на все сто уверен в поразительной точности его прогнозов просто потому что точно знал, что где есть газ и нефть на Мангышлаке и вообще во всем Прикаспийском регионе. Потому что видел это своими глазами в той жизни, которая осталась где-то там, за спиной, в памяти Сергея Михайловича.